Creepy Story или расскажу я вам сказку... - Страница 2

Дата: Среда, 16.09.2015, 04:10 | Сообщение # 33

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

пробирает маленько...
После аварии я попал в кому. Я пролежал неподвижно больше 6 лет. Странное это чувство: вроде слышишь и понимаешь, что происходит вокруг тебя, но не можешь подать ни одного признака жизни. А потом слова врачей: "Он уже не выйдет из комы. Отключаем аппараты."

Довести до греха не обещаю, но провожу...
ФИО: Дизгармони Мариц, графиня Андлинская (обычно называют Дис)
Раса: Вампир
Класс: маг
Здоровье: 83
Сила: 72
Мана: 76
Интеллект: 67
Ловкость: 57

Предметы:
1. Пучок связанных перьев - амулет от аллергии.
2. Несколько светящихся кристаллов (излучают яркий мерцающий свет)
3. Жезл «Атас!» Переносит до 4 человек в случайную точку веера миров.
4. Костяной гребень, инкрустированный янтарем.

Рейстлин

Дата: Пятница, 18.09.2015, 08:11 | Сообщение # 34

Ректор университета

Группа: Смотритель

Сообщений: 2210
За отличную репутацию!

Заклинания

Имущество: 5

Репутация: 43

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Dizgarmony, ну нафиг, я б радовался

Карвила

Дата: Четверг, 24.09.2015, 04:57 | Сообщение # 35

Родственица Дизгармони

Группа: Смотритель

Сообщений: 670
За Регистрацию

Заклинания

Имущество: 4

Репутация: 2

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

В тот весенний день у меня разболелась рука. Полгода назад, будучи в командировке в Москве, я неудачно упал. В итоге перелом лучезапястного сустава, гипс, в котором я работал все два месяца командировки. Перелом сросся идеально, не болел, не беспокоил, и вот на тебе! На любое движение большим пальцем — болезненный щелчок, стоит потянуться спросонья — адская боль. Печатать текст на сенсорном экране телефона стало невозможно. И так две недели. А в этот проклятый день я проснулся от боли и понял: велика моя глупость, а отступать некуда. Придется идти к костоправу.
Будучи немного с бодуна, я оставил автомобиль на стоянке и поехал маршруткой. Взяв талон, я посмотрел номер кабинета. Ага, пятьсот седьмой, значит, пятый этаж.
Поднялся я на лифте. Двери, открывшись на пятом этаже, предоставили моему взору две приколоченные доски, перекрывающие выход. Сматерившись на тупых джамшутов, я пролез под досками и осмотрелся. Дверь напротив выбита, окна зияют пустыми рамами, по полу ветер гоняет листву, хотя на дворе весна. Давненько я не был в нашей поликлинике, лет десять, если не больше. Перелом, и то лечил в Москве. В суровые девяностые здесь веселее было. Видимо, ремонт прошел с применением нанотехнологий. Хотя, может, мне на другой этаж? Нет, на валяющейся двери написано «540»...
По полу пробежала крыса, и я брезгливо отошел к лифту. «Может, ну его на фиг, — подумал я, — эту вашу бесплатную медицину?».
Там, где должна была находиться кнопка вызова лифта, густым слоем была наложена шпатлевка. Черт с ним, решил я, спущусь пешком, но сначала поищу травматолога, а потом сразу к главврачу. Такой беспредел в лечебном учреждении — уму непостижимо.
В коридоре стоял запах тухлятины, прелых листьев и сгнивших матрасов. И ни одного человека. Некоторые кабинеты были распахнуты, другие — наглухо затворены. Вот ворюги! А ведь первый этаж сверкает пластиком — белые потолки, пластиковые окна, наманикюренная регистраторша сверкает фарфоровой улыбкой... Ох, показушники. Сделали для комиссий, а выше не пускают, сразу в сауны. Я зло сплюнул на лежащую под ногами дверь с надписью 512. Значит, по логике, мой кабинет рядом.
За поворотом я увидел людей. Ну, наконец-то! Все смирно сидели на ублюдочных лавочках из кожзама и обреченно смотрели в стену. Человек десять, кажется.
— Кто к травматологу крайний?
Бородатый мужик с огромными кустистыми бровями ответил глухим прокуренным голосом:
— Все к патологоанатому.
Он повернул голову и посмотрел на меня пустой глазницей с мерзко сочащейся кровью. Кровь сочилась из многочисленных ожогов и порезов сквозь дыры в одежде. С моей стороны, прикрытое волосами, свисало полуоторванное ухо. Да его на каталке в реанимацию надо, а он в очереди сидит. Вот тебе и бесплатная медицина. Докатились. Сдерживая рвотные порывы, я пробормотал:
— Да, братишка, патологоанатом тебе в самый раз.
Я еще раз осмотрел очередь. Кто-то изрезанный, кто-то обгоревший, у одной женщины вместо ног обрубки, из которых хлещет кровь. Бабушка рядом заботливо придерживает вываливающиеся кишки... Да с таким не живут, а они сидят, как ни в чем не бывало, только что хвори не обсуждают.
Я переспросил:
— В пятьсот седьмой есть кто?
Молчание. Оно и логично. Я б с такими болячками тоже особо не болтал бы.
Намереваясь обматерить ленивого эскулапа, я дернул дверь и застыл. Мужчина в белом костюме покачивался на веревке, весело выпучив глаза и высунув язык. «Ходяков Игнат Юрьевич», — гласил бейджик. На моем талоне значилась та же фамилия.
— Вылечил руку, называется, — мой голос от страха и злости дал петуха. — Гребаный бардак!
Надо найти хоть кого-нибудь, чтобы помогли тем доходягам, чтобы сняли доктора, вызвали полицию... Да хоть что-то сделать!
Захлопнув за собой дверь, я понял, что один я уже никуда не пойду. У меня началось что-то, близкое к ступору и к истерике одновременно. Я осмотрел еще раз толпу калек и с моей стороны с краю увидел красивую брюнетку в темно-красном платье и с добрыми глазами. На вид она была целая. А это уже плюс. Я плюхнулся рядом с ней.
— Слушайте, девушка, как вас зовут? — мой голос дрожал.
— Алевтина.
— Меня Леша, — и тут меня прорвало. — Аля, я сойду с ума, мне нужен хоть один нормальный человек, врач там или медсестра, или, на худой конец, долбаная уборщица баба Клава, ворчливая, полная, знающая все на свете, и чтобы она не придерживала кишки и не болталась в петле под потолком! Я боюсь. Пойдем со мной!
— Я не могу. У меня ноги не ходят. Еще с утра садилась в маршрутку, а сейчас не ходят. И, к тому же, — она кивнула на очередь, — скоро наши врачи придут.
— Да пока они придут, тут все передохнут! — я успокоился и облокотился на стену. — Аль, ты куришь?
— Курю.
Решив, что от сигарет обстановка хуже не будет, я достал початую пачку и протянул ей.
Очередь оживилась:
— Молодой человек, а можно мне?
— И мне.
— Я б тоже не отказалась...
Пройдя по рукам, пустая пачка полетела в угол.
Да, надо что-то решать, думал я, затягиваясь горьким дымом.
Из-за угла вышли два здоровых мужика с каталкой, скальпелями, ножами и прочим инструментом. Оба — в светло-зеленых костюмах. Очередь устало и как-то обреченно посмотрев на них продолжила тянуть сигареты.
— Алексей, — девушка нервно потушила окурок, — мне страшно, я не хочу это видеть.
— Да что ж бояться? Сейчас всем помогут, а потом и нам подскажут выход, — начал я ее успокаивать и осекся. Одноглазый бородач, бывший первым в очереди, разделся и лег на каталку: глаза закрыты, руки по швам. А врачи деловито начали его вскрывать. Вот уже вскрыта грудная клетка, руки сортируют внутренности по тазикам...
И я понял: это не просто врачи. Это патологоанатомы. Безумные патологоанатомы, вскрывающие живых людей.
Я зашептал:
— Аля, Алечка, валим отсюда, пока не поздно...
— Мне нельзя, мне туда, — она показала на маньяков. — Побудь со мной, ты живой, тебя не тронут. А мне страшно.
Это ее «ты живой» меня окончательно разозлило:
— Твою мать! — зарычав, я взвалил девушку на плечо. Спина тут же испачкалась чем-то липким, просачивающимся сквозь красное платье на груди. Стараясь не думать, что это, я рванул по коридору прочь из этого ада.
Входная дверь была закрыта. Все, приплыли.
Раздался скрип, из ближайшего кабинета выглянул двухметровый мужик, не иначе, ряженый. Все тело покрывала шерсть, на голове рога, а вместо носа пятачок. «Интересный костюм», — подумал я отстраненно.
— Эй, рогатый! — черт оглянулся. — Помоги дверь открыть.
— Тебе открою, тебе здесь не место, а девушку оставь.
— Брось шутить, а то перекрещу, — не знаю, почему я вспомнил эту фразу. То ли Гоголя перечитал, то ли Высоцкого переслушал, но рогатый пожал плечами и одной рукой сорвал амбарный замок.
— А девку оставь, пожалеешь. Ей в котел пора.
— Леша, — раздался жалобный голос. — Бросьте, вам жить надо...
По лестнице поднимались еще двое. Поняв, что это ни хрена не ряженые, я чуть самым натуральным образом не обгадился, а черт с лестницы произнес:
— Мы тебя не тронем, а вот Алевтину оставь.
— Хрена вам под воротник, — злобно зарычал я и рванул обратно.
Паталогоанатомы разделывали бабушку, а рядом вертелся висельник в белом халате и канючил:
— Ребят, меня, вообще-то, вне очереди надо, я ж медработник.
Забежав в пятьсот седьмой, я рванул к распахнутому окну. А там, на улице, на свободе, заканчивалась осень и раздавался запах тлена. Я не знал раньше, как он пахнет. Так вот, тлен пахнет прелой листвой, землей и спиртом. И легкий запах тухлого. На облезлых деревьях сидело воронье. И куда делась весна, радовавшая меня буквально час назад?
Я снял Алевтину с плеча, вынул свой брючной ремень и пояс ее платья, мокрый от крови. Я решил ни за что не отдавать ее монстрам, спасти во что бы то ни стало, пусть и ценой своей жизни. Я никогда не был героем, убегал даже от уличных драк в детстве, но сегодня я понял: ради нее стоит умереть.
Привязав девушку к себе так, чтобы она была впереди меня, спиной ко мне, я поковылял к окну.
— Леша, оставьте меня, не надо...
— Заткнись и слушай, — я был уставший и злой, мой голос дрожал от страха. — Сейчас мы отправимся в полет. И не вздумай пошевелиться, угробишь обоих. А тебе здесь не место. У тебя глаза красивые.
С грузом на груди я взгромоздился на окно, встал в полный рост, лицом к двери, и прыгнул спиной вниз. У меня нет шансов выжить, но мое тело смягчит падение девушке, и, может, она сходит потом на мои поминки. Главное, упасть спиной.
Долгие секунды полета я видел блеклое небо и белоснежного мужика с огромными пушистыми крыльями. Он ухватил нас за пояса, следом подлетел второй такой же, потом третий, и я почувствовал, что мы летим вверх и вправо. Если есть черти, то почему бы не быть ангелам, подумал я.
— Самопожертвование — высшее проявление любви, — услышал я неимоверно добрый мягкий голос. — Ты спас...
Потом меня вырубило.
Очнулся я в больнице, на этот раз в нормальной. Оглядев себя, я обнаружил, что забинтовано почти все тело. На ноге гипс, рука перевязана, грудь что-то сдавливает.
— Где Алевтина?
Надо мной склонилось лицо в маске:
— Какая Алевтина? Вам отдыхать надо.
Сзади раздался второй голос:
— Маш, как его зовут?
Ответил я сам:
— Соболев Алексей Петрович.
— Во втором боксе ваша Алевтина. Тоже Лешу спрашивала. Вас, наверно.
— Жива? — я задал самый глупый вопрос.
— Жива, жива, еле вытащили, отдыхайте, после поговорим.
— С меня коньяк, — я с облегчением откинулся на подушку.
Через две недели я уже мог перемещаться на костылях, кое-где начали проходить ожоги. И хотя врачи ворчали, все время я проводил у постели Алевтины. А через месяц она приехала ко мне в палату на инвалидной коляске.
Друзья принесли мне ноутбук, и я прочитал про ДТП, в которую угодила наша маршрутка. Пьяный водитель «КамАЗа» размазал нас по асфальту. Что-то загорелось, случился пожар. Из девяти пассажиров микроавтобуса выжили только двое — я и Алевтина. Оба водителя погибли. Я пролистывал фото с места происшествия и узнавал людей, сидящих в той очереди. Бровастый бородач был виновником ДТП, бабушку выбросило на асфальт, по пути распоров ей живот. Кстати, Ходяков повесился в то утро от несчастной любви, правда, не в кабинете, а у себя дома. Об этом я узнал из разговоров медперсонала.
Меня выписали через четыре месяца. Алевтина выехала через полгода на инвалидной коляске. На ней же моя будущая жена въехала в ЗАГС.
Как-то после нескольких операций, прогуливаясь по парку уже на своих ногах, Алевтина рассказала мне о том, что было с ней. Ее воспоминания полностью совпадали с моими, за исключением одного момента. Ей, как и остальной очереди, дали направление в морг.

ФИО:Карвила Медичи (Родственица Дизгармони)
Раса: Вампир
Класс: маг воды
Здоровье: 70
Сила: 70
Мана: 60
Интеллект: 50
Ловкость: 50

Предметы:
1. Тень (магическая сущность)
2. Амулет порталов
3. Трехгранная рапира
4. Безразмерная сумка

Дата: Понедельник, 07.12.2015, 11:17 | Сообщение # 36

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

реальная история
Работала лет 10 назад в частной нарколожке. И лежал у нас в отделении мальчишка 16 лет, сын очень обеспеченных родителей. Лежал он у нас по поводу того, что на фоне злоупотребления психотропов "кукушечку" у него знатно так унесло. Мальчишка был чудо какой хорошенький и тихий-тихий, подумаешь, на единороге по коридору катался или обои в палате обрывал и кушал. В общем, не воспринимали его как буйного, расслабились, даже периодически забывали дверь в палату на ночь запирать. А зря... Ночное дежурство, сидела на посту с книжкой, все тихо спокойно. Ну и уснула лбом в стол. Просыпаюсь от того, что меня Степашка по плечу хлопает. Я ему:
- Что случилось? Почему не спишь?
А он мне:
- Людмила Леонидовна, у меня голос в голове.... Говорит, чтобы я Вам глазки ножницами вырезал... Вы бы меня закрыли что ли, а лучше привязали вообще... А то меня этот голос почти приболтал...
- Какими ножничками, Стёп?
А он руку показывает, а там ножницы маникюрные, где взял непонятно... Я ножницы забрала аккуратненько, улыбаааюсь ему во весь рот, а у самой волосы на затылке дыбом. До сих пор думаю, а вот если б он этот голос послушался? Все, п*здец, не было бы у Милки глазок...

Дата: Понедельник, 11.01.2016, 09:15 | Сообщение # 37

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

У бабы Зины жил кот-некромант. Я много раз наблюдала за тем, как он выкапывает в палисаднике мышиный трупик, пялится на него несколько минут в полной неподвижности, а потом издаёт короткий странный мяв. После чего мышь воскресала: вставала, отряхивалась и пыталась убежать. Но кот быстро ловил её и начинал с ней играть — отпускал, затем опять ловил и так до тех пор, пока замученная мышь не умирала. Тогда кот, убедившись, что несчастный грызун больше не подаёт признаков жизни, закапывал трупик на прежнем месте. А на следующий день выкапывал снова и всё повторялось с начала.
Утром первого сентября бабу Зину увезли в больницу с острой сердечной недостаточностью. А вечером того же дня дверь в её квартиру уже открывал некий неприятный молодой человек, представившийся обеспокоенным соседям Зининым племянником. Он сообщил им, что баба Зина скоропостижно скончалась от обширного инфаркта и вынес на помойку два больших мешка с её вещами, а также выгнал жалобно орущего кота. Кота я хотела взять к себе, но он убежал. А ещё через два часа, ближе к полуночи, кот вернулся вместе с бабой Зиной, жутко напугав «племянника» — который оказался всего лишь каким-то дальним её родственником. Он тут же уехал восвояси. А мы помогли бабе Зине принести вещи обратно и навести в квартире порядок. Баба Зина рассказала, что её, действительно, уже отвезли в морг, но там сердце заработало вновь, и она очнулась. Обнаружив рядом кота, она поняла, что дома творится неладное и сбежала из больницы, даже не оформив выписку. Ошарашенные врачи не стали её удерживать.
Я уходила из квартиры бабы Зины последней. Путь ко входной двери мне преградил кот, вопросительно на меня глядевший. Я тихо пообещала ему, что ничего никому не скажу, и почесала за ушком. Кот замурлыкал и пропустил меня к выходу. Очень люблю этого кота — ведь он был первым живым существом, которое я увидела после того, как два года назад меня сбил грузовик.

Дата: Понедельник, 01.02.2016, 09:03 | Сообщение # 38

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Священник сел напротив меня.
- Пожалуйста, я прошу вас! – сказал я, но палач лишь печально на меня посмотрел, втыкая шприц мне в руку.
- Как только я нажму на кнопку и препараты начнут вводится тебе в кровь. В течение тридцати секунд произойдет потеря сознания, после этого смерть, – объяснил он, зная, что я уже слышал это много раз. - Последние слова?
- Снова, прошу вас, не делайте этого...
Священник медленно встав, с грустью кивнул. Он был опечален тем что я не встречу свою смерть с чистой совестью.
Но вот в чем дело. Я никого не убивал. Это началось с тех пор, как я себя помню. Я не знаю почему, но когда я случайно раню себя, другие, кто есть рядом со мной получают рану. Однажды, в школе я порезался бумагой и у троих рядом со мной начала течь кровь из пальца. В старшей школе я попал в аварию, и несмотря на то что удар пришел только на мою сторону, моя девушка сломала ногу.
Я всегда очень осторожен. Я забочусь о своем здоровье. Но в тот день, когда меня окружили эти трое и один из них выстрелил мне в лицо, их мозги вылетели наружу, не мои. Когда приехала полиция они обнаружили меня стоящего на коленях рядом с их телами, глупо держащего в руках их пистолет.
Спустя тридцать секунд после начала казни, я увидел, как оба, палач и священник с глухим звуком повалились на пол.
- Я же просил... - повторил я с сожалением.

Кай

Дата: Вторник, 02.02.2016, 05:34 | Сообщение # 39

Педагог по ментальной магии

Группа: NPC

Сообщений: 1269
За Регистрацию

Заклинания

Имущество: 3

Репутация: 2

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Я все время только и делаю, что думаю - что делать?

Здоровье: 100
Сила: 100
Мана: 100
Интеллект: 100
Ловкость: 100

Дата: Пятница, 05.02.2016, 06:39 | Сообщение # 40

Правительница Тающего Города

Группа: Хранитель

Сообщений: 1326
За отличную репутацию!

Заклинания

Имущество: 4

Репутация: 59

Статус автора: в реале

Кости – глава первая (пришло от shayron)
Мама сказала, что я – «ленивая жопа, хватит сидеть за компьютером день и ночь, и вообще иди погуляй». Нет, она что, серьёзно? Там же мокро, холодно и скоро будет темно. И потом – что там делать? Просто ходить по улицам? Я честно не понимаю.
«Походи по магазинам, посмотри себе что-нибудь». На вполне закономерное «дай тогда денег» ответ какой? Правильно – «ты присмотри, потом вместе пойдём и купим, если понравится». Кому понравится, ей?
Блин, мне девятнадцать лет через два месяца, а я до сих пор как… Никакого доверия. Конечно, сама себе я ни за что «вот это хорошенькое платьице» не купила бы, но «тебе же нравится, правда?» – и только попробуй сказать нет. Неделю будет дуться, потом ещё неделю Ольку в пример ставить, только вот Олька, которой всего-то на четыре года больше, с шестнадцати лет сама решает, что ей носить, когда и куда.
А мне стоит только захотеть нормальную одежду себе купить, вот эту чёрную толстовку, например, так что сразу начнётся? «Куда ты будешь в ней ходить, да она дорогая, да посмотри как плохо пошита, да тебе не идёт» – и куча прочих аргументов, необходимых для того, чтобы раз и навсегда дать понять мне, что я – лох и ничего в этой жизни не понимаю. И вряд ли пойму.
Ладно бы ещё тепло было – сиди себе на скамейке у фонтана, слушай музыку, читай на худой конец. А сейчас все скамейки мокрые, ветер холодный, а в торговом центре душно и, как обычно, все места на диванах внутри у выхода заняты – не втиснешься.
Пошаталась по первому этажу, поднялась на эскалаторе на второй, на третий уже было лень, поехала вниз, надеясь, что будет уже место на одном из диванов. Они такие белые, пухлые, приятной как бы кожей обтянуты, хотя это, конечно, не кожа – так, заменитель.
Но сидеть на них клёво, можно смотреть на тех, кто входит и выходит, а в кафешке обычно народу тьма и орут как конченые какие-то. Или с детьми припираются и не смотрят за ними. Мелкие ублюдки меня и колой обливали, и жирную картошку-фри мне в капюшон сыпали, и просто тупо мешали своими криками и беготнёй.
Не знаю, ко мне почему-то все самые стрёмные представители социума притягиваются, как стружка металлическая к магниту. Бешеные дети, бомжи, безумные старухи, подозрительно замызганные подростки…
Я порой смотрю на себя в зеркало, хотя совсем не люблю этого делать, и думаю: «Чёрт, Насть, неужели ты такая же убогая? Почему нормальные люди к тебе не пристают, а?» Нет, ну серьёзно – хоть бы раз кто человеческий подошёл. Да, я молчала бы, это понятно, и вообще скорее всего постаралась бы побыстрее сбежать, но всё равно! Мне хотя бы приятно было бы.
Но нет. Ни разу. Нормальные люди меня в упор не видят. Особенно, мать их, долбанные продавщицы. Как будто я прозрачная и беззвучная. Вполне возможно, что для них оно так и есть, но ё-моё!
Да, я мелкая, ещё мельче Ольки, да, на вид мне не восемнадцать, а хорошо если четырнадцать. Да, у меня скучное и невыразительное лицо, и да, я не похожа на человека, у которого хотя бы раз в жизни были свои деньги, но всё-таки! Всё-таки.
Диваны, конечно, были забиты насмерть, а домой идти ещё рано, мать сказала, что «минимум – три часа, из которых хотя бы час на свежем воздухе». Вот что делать?
Вышла на улицу, там вообще стало моросить – с холодным ветром самое то, как раз идеальная погодка для прогулки. Вернуться в торговый центр и пойти в кафешку? Там тупая музыка и такие же посетители. Караулить у диванов, пока кто-нибудь не поднимет задницу, и потом впихиваться в узкий проём меж других задниц? Унизительно как-то. И мало ли сколько придётся сначала стоять на ногах, когда хочется сидеть на спине.
Это я так всегда сижу. Как ни пытаюсь ровно сесть – всё равно сползаю и как бы полулежу. Мать орёт вечно – «не сиди на спине, горб заработаешь!» А у меня по-другому не получается, я себя особо не контролирую, отвлекаюсь и в итоге сползаю.
Из-за угла ТЦ выкатился трамвай и погрохотал к остановке. Я стояла ещё секунды три, разглядывая его зад, а после рванула к нему. Правильно, буду кататься. Не ахти какой комфорт, не белые пухлые диваны, но он почти пустой, там нет никакой левой музыки и – это самое главное – сухо. Поеду до конечной, потом обратно. Потом ещё раз. И снова обратно. У меня всё равно проездной.

Я уселась сзади на самом последнем сидении, одиночном, чтобы никто по пути не подсаживался, устроилась поуютнее и приготовилась смотреть в окно. Руки – в карман толстовки, чтобы совсем хорошо. Внутри кармана телефон с наушниками, но мне лень было их распутывать – да и слушать особо нечего, всё надоело.
Трамвай дёрнулся и покатился дальше по маршруту, я немного согрелась и, конечно, тут же сползла по сиденью вместо задницы на спину, сознательно это даже и не отметив. Ну удобно так моему организму, что я могу сделать? Как хочу, так и сижу. А я хочу вот так, на спине.
Через несколько остановок в трамвае почти никого не осталось, а меня потянуло в сон. Я начала клевать носом, потом сдалась и на несколько минут отключилась. Когда я проснулась, вздрогнув, словно меня кто-то потряс за плечо, хотя никого рядом не было, то обнаружила, что трамвай пустой. Разве что какой-то парень стоит у самой первой двери, но он сейчас выйдет, и до конечной поеду я одна – ещё две или три остановки, не помню.
Погода испортилась совершенно, выходить совсем уже скоро жуть как не хотелось, а я, кстати, никак не могла вспомнить – пойдёт трамвай в депо или же будет стоять несколько минут и потом, развернувшись на кольце, покатится обратно? Надо же, столько лет в школу ездила по этому маршруту, пока в другую не перевелась, и как раз до конечной, а вот забыла.
Парень, который стоял ко мне спиной, на секунду обернулся в мою сторону и посмотрел на меня. Внимательно так посмотрел, пришлось тут же отвести взгляд и уставиться в окно. За ним, кстати, уже порядком стемнело и лил хороший такой дождь. Минут через пять он станет натуральным ливнем, и если трамвай всё-таки идёт в депо, то мне придётся торчать на ветхой, продуваемой всеми ветрами остановке не менее получаса, это точно. Просто по закону подлости. Как это обычно со мной и случается.
Я подумала, что парень уже не смотрит на меня, и отвернулась от окна. Но он смотрел. Вполне обычный такой парень, ничем особенным не выделяющийся. Ну, блондин, да. А так – самый простой. Хотя лицо какое-то знакомое.
У меня память на лица никудышная, каюсь. Могу долго пялиться на человека и не понимать, откуда я его знаю, и так и не вспомнить. Главное, чтобы он первый меня не вспомнил, но такого никогда не случается. Меня невозможно запомнить – проверено. А иногда и увидеть.
В новой школе учителя частенько ставили «энку» в журнал, хоть я и была в классе и даже отзывалась на собственную фамилию. А в прежней… Ох, прежнюю лучше не вспоминать. Хоть там и был у меня единственный в моей жизни, можно сказать, друг – улыбчивый такой паренёк по имени Алёша. Такой же молчун, как и я, а ещё он странно ходил – всё время как бы на цыпочках, нелепо подпрыгивая.
Его тоже травили, ещё жестче, чем меня, а однажды он не пришёл в школу, и я было подумала, что он всё-таки перевёлся, но после случайным образом узнала, что Алёша пропал, что его ищут, что родители сходят с ума, что слишком часто в нашем городе стали пропадать дети и что, скорее всего, Алёшу, как и других пропавших, так и не найдут.
Насколько я знаю, да – его не нашли. И я не помню, каким видела его последний раз. Кажется, таким же сияющим, с этой его словно бы приклеенной улыбкой, несколько, может быть, назойливой, но мне она нравилась. Кстати, парень, который стоял у первой двери и смотрел на меня, был чем-то на Алёшу похож, только старше, конечно.
Он вполне мог быть взрослым Алёшей, если бы тот был жив, что вряд ли. Я бы знала, найдись он, живой или мёртвый, от той же Ольки, например, которая училась в одной школе со мной, пока я не сбежала оттуда.
Ужасно неловко, когда на тебя вот так вот пялятся. Я натянула капюшон толстовки почти на глаза, старательно делая вид, что меня тут нет и быть не может. Всегда прокатывало. Но не в этот раз. Он всё равно на меня смотрел. Чуть-чуть улыбаясь. Не сказала бы, что печально, но не так, как улыбался бы Алёша, будь он сейчас жив.
Нет, парень, ты не он. Ты просто похож. Но только не вздумай, пожалуйста, идти ко мне через весь трамвай и начинать со мной знакомиться. Мне придётся ломиться наружу через окно. А я не хочу, мне лень. Я буду просто тупо молчать, пока не отстанут.
Если ты не Алёша. Ему бы я ответила. Но ты не он. Ты просто чертовски похож. Нет, не то слово. Ты просто копия. Один в один. Потому что ты улыбаешься точно так же, только как взрослый, более осмысленно, что ли.
Трамвай остановился, и парень вышел.
Не знаю, зачем, но я, секунду поколебавшись, рванула из трамвая за ним. Та Настя, которой я привыкла себя понимать и чувствовать, в этот момент куда-то испарилась, и осталось лишь действие – идти, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, за парнем.

Я люблю наблюдать за людьми, изредка я даже преследую некоторых, просто идя за ними туда, куда мне совсем не надо, минут десять, двадцать, полчаса, но без конкретной цели, чисто для «растянуть удовольствие», если человек мне понравился и я хочу поглазеть на него чуть подольше. Теперь же мной двигало что-то другое, может, не до конца оформленное сознанием узнавание.
Большое и ленивое во мне твердило настойчиво, что надо прислушиваться к разуму и не совершать избыточных телодвижений, поскольку Алёша не может быть жив ни при каких обстоятельствах. Ты-то бы знала, Насть. Тебе должно быть лень, Насть. Не иди за ним, Насть, мало ли кто он такой.
Тех детей – и Алёшу вместе с ними – убил тогда так до сих пор и не пойманный маньяк, как утверждали взрослые, и не важно, что тела не найдены. Другие причины просто маловероятны. Инопланетян не бывает. Никакой мистики – тоже. Есть плохие люди, которые причиняют боль менее плохим людям. Иногда такую боль, которая несовместима с жизнью.
Откуда ты знаешь, что этот парень, на улыбку которого ты так неожиданно бодро для такой ленивой жопы клюнула, сам не маньяк, а? Тем более идёт он куда-то через заросший чёрным бурьяном пустырь, а не как нормальные люди – по тротуару к себе домой.
Уже через минуту мои кеды были насквозь мокрыми и коричневыми от той жижи, по которой приходилось ступать. Это даже не чёртова тропинка, это не пойми что! Какая-то утопающая в грязи не понятно кому необходимая здесь просека – этакий пробор на мокрой голове утонувшего гиганта.
Зачем я иду за Алёшей, если это не он?
Я поскользнулась на камне и ухнула задницей в грязь. Хорошо бы не в собачьи какахи, но толком не разглядишь. Я подскочила, хватаясь за чёрную траву, и практически побежала дальше, опасаясь потерять его, Алёшу, из виду.
Настя, ты дура, говорило большое и ленивое, но что-то другое во мне, не очень пока ещё ясное, отменило его большую и ленивую власть, такую вроде бы привычную, но такую странную сейчас, словно ты смотришь на себя со стороны, видишь тупой кусок сала и понимаешь, что это ты и есть, и тебе становится не по себе.
Настя, ты дура, это не может быть он!.. Но я только поддакивала себе самой, продираясь сквозь пустырь и постепенно понимая, куда мы идём с Алёшей. Ну, то есть, куда он идёт, а я так, поодаль, за компанию. Очень такую ненавязчивую компанию. Надеюсь, вообще незаметную.
Настя, ты дура, но не так чтобы слишком, потому что идёт этот повзрослевший Алёша к нашей с ним школе, из которой я сбежала, а он тоже, но по-своему. Не понимаю только, зачем надо было выходить на две остановки раньше. Если это, конечно, Алёша.
Тот, понятное дело, знал короткий путь, от конечной через дворы, а так идти, как мы сейчас, намного дольше и опаснее.
Я миновала скользкий, тёмный от ржавчины остов, когда-то давно бывший чьим-то автомобилем, содрогаясь при мысли о том, что внутри может кто-то сидеть и ждать именно меня. Скажем, с камнем в руке, чтобы дать по моему хрупкому затылку, накрытому насквозь мокрой тканью капюшона. Потом утащить в траву, а там начать делать со мной что-то такое, что я и представить не могла.
Нет, я знаю, что такое изнасилование. Я современный человек и смотрю порно. Я о другом. Не знаю, о чём конкретно, но не о сексуальном насилии точно. Оно не так меня пугает, как…
За спиной лязгнуло. Вполне возможно, что это самый обычный кот там прячется и теперь ненароком шумит, пытаясь спрятаться понадёжнее. Но меня аж подбросило. Я видела спину Алёши, который шёл быстрее меня и потому был едва различим за шелестящими шторами дождя, но я видела. И его светлую голову, никак не намокающую, что пугало и тянуло одновременно.

Наша с ним прежняя школа оказалась заброшенной. Вот уж чего я никак не могла ожидать. Я давно не была здесь, но чтобы так всё изменилось…
Стёкла в окнах когда-то были выбиты, оконные проёмы заколотили досками, но кто-то изрядно постарался оставить как можно меньше целых досок из тех, которые по каким-то причинам не удалось оторвать. Двери главного входа – настежь. Странно, что они вообще сохранились. И промозглая темнота там, внутри.
Вот уж куда точно идти не хотелось, но Алёша именно туда и шёл. А я шла за ним.
Настя, ты дура. Тут-то тебе конец и придёт.
Уже на крыльце большое и ленивое чуть не вернулось в свои права. Я стояла и мялась под дождём. Со стороны, наверное, это выглядело так, будто бы я хочу в туалет. Алёша ведь вошёл туда, миновав широкий дверной проём. А ты? Всё, кончился запал? Приключений на ленивую жопу больше не хочется? Через дворы – на конечную трамваев – и домой? Сохнуть и вспоминать лязг за спиной, представляя чёрное лицо человека с камнем в руке?
Здесь даже света нет, и если бы не далёкие фонари… Которые, кстати, не горели всё время, а подменяли друг дружку по очереди. Сначала синий, потом оп… – и жёлтый. Потом белый.
Я задумалась, почему они разноцветные, как раз в тот момент, когда снова включился самый дальний из них, синий, как бы погасив товарищей. Стало почти совсем темно. Дождь просто хлестал. Я держала руками телефон в кармане, чтобы не намок. Самое время развернуться и уйти.
Я смотрела на чёрный проём.
Настя, ты дура. Иди домой.
И я уже почти развернулась и ушла, но тут из чёрной темноты выдвинулось лицо Алёши. Спокойное, сосредоточенное. Абсолютно сухое. Будто бы у него там, внутри, за дверью, припасено полотенечко, которым он только что старательно вытерся.
Алёша посмотрел на меня внимательно, протянул в мою сторону руку и поманил. Ласково так.

Продолжение следует...

Маргарита Кирен
Дракон
И это лучшее на свете колдовство,
Ликует солнце на лезвии гребня,
И это все, и больше нету ничего -
Есть только небо, вечное небо...

Здоровье:200
Сила: 200
Мана: 200
Интеллект: 200
Ловкость: 200

Играйте, господа, но прошу Вас, не заигрывайтесь!
Это всего лишь иллюзия, помните об этом каждый миг!

Дата: Среда, 10.02.2016, 12:11 | Сообщение # 41

Правительница Тающего Города

Группа: Хранитель

Сообщений: 1326
За отличную репутацию!

Заклинания

Имущество: 4

Репутация: 59

Статус автора: в реале

Кости – глава вторая (пришло от shayron)
Нормальные люди так не делают. Нормальные люди, если им страшно, не идут добровольно туда, где им будет ещё страшнее. У всех нормальных людей есть такая полезная штука, как инстинкт самосохранения.
Конечно, в этой школе может ничего такого и не оказаться, кроме парочки подвяленных живьём бомжей. Ну да, темно, но дома ночью тоже темно, если не включать свет. Казалось бы, тут темнота – и там темнота, какая, в принципе, разница, но у нормального человека что-то всё равно ёкает внутри организма так, что нормальный человек разворачивает свой организм в сторону дома и как можно быстрее его туда уносит. Даже пусть внутри тутошней темноты нет ничего вообще, кроме темноты.
Потому что вероятность, что всё-таки что-то есть, в таких местах намного выше, чем дома, где темнота тебе – друг, товарищ и брат, если, конечно, какая-нибудь сестра не поставила в коридоре свой велик. До сих пор шрам на колене и грохот в ушах, с которым мы с великом, страстно обнимаясь, полетели на пол. Это был, наверное, единственный раз, когда я ругнулась матом дома. Хорошо, что спросонья никто смысла моей тирады не разобрал.
В тутошней же темноте может оказаться что-нибудь похлеще велосипеда тупой сестры (ненавижу, сучку, и парня её, кстати, тоже). Например, доска с торчащими словно бы специально для твоей ноги гвоздями, протыкающими резиновую подошву моей символической обуви запросто, без всяких усилий, будто бы так и было задумано.
Про бомжей я уже говорила – не то чтобы я их так сильно боюсь, но наткнуться на бомжа в подобном месте хочется в самую последнюю очередь.
Да мало ли что или кто может тут быть? Тот же маньяк с камнем в цепких пальцах, которым он будет плющить мою голову, пока от неё ничего не останется, кроме размазанных по полу и стенам воспоминаний.
Внутри моего организма тоже ёкнуло, когда Алёша сделал вот так ручкой. Но я только на вид нормальный человек. Потому что я взяла и пошла за ним, в эту темноту.
Мне очень не понравился запах. Нет, никакой вони, как можно было бы ожидать, зная, кто обычно обитает в подобных местах. Пахло мелом, пылью, засохшими тряпками. Стандартный школьный запах, только в разы усиленный. Неожиданно тревожный.
Снаружи бушевал ливень, но внутри было почти тихо, шум дождя будто бы отодвинулся за шторку и шуршал за ней почти уютно, по-домашнему, если дома выбить все окна и забить их досками, а после некоторые попробовать отодрать.
Я слышала шаги Алёши, как обычно чуть шаркающие, потому что шёл он так же, как ходил в детстве, – на цыпочках, не касаясь пятками пола. Я шла за шагами, так и не привыкнув к темноте и фактически ничего не видя, опасаясь в любой момент зацепиться за перевёрнутую парту, брошенную в коридоре, и сломать себе шею.
Света фонарей, который долетал сюда сквозь дождь едва-едва, хватало только на то, чтобы обозначить в кромешной тьме оконные проёмы. Я не понимала, куда мы идём.
Я пыталась убедить себя, что всегда есть возможность пойти назад, а сейчас всё ещё не так плохо, чтобы бежать. Подумаешь, одноклассник вернулся оттуда, где он был всё это время.
По сути, что я о нём знаю, кроме имени – и большой любви к дурацким советским значкам, которые он, кажется, коллекционировал? Да, хорошо рисовал… или рисует. Да, у него своеобразный юмор… был. Да, он всегда очень мало говорил, словно у него – строгий лимит слов, и он их экономил, чтобы не стать немым раньше времени.
Но разве этих скудных знаний о нём достаточно, чтобы понять, что же с ним всё-таки произошло и куда он тогда подевался – и почему вернулся именно сейчас и сюда?.. Если он вернулся, конечно.
Мы шли долго. Мне почти уже показалось, что я его потеряла, но вот опять его шаги, только теперь чуть выше. И ещё выше. А это значит… Да, тут ступеньки. Я ударилась о самую первую ногой – не очень больно, но для «испугаться и взвизгнуть» самое то.
Мы поднимаемся на второй этаж по лестнице. Наш класс на втором этаже. Был. Странно, всё-таки, Алёша себя ведёт. Может, у него с головой не то? Если это, конечно, он. Я начала сомневаться.
А вдруг – псих, который затаится у лестницы, пока я буду подниматься, а после толкнёт меня вниз, чтобы я переломала себе конечности? А он спустится ко мне своими шаркающими шажками, возьмёт за сломанную ногу и потащит куда-нибудь вниз, где у него логово. А там полным-полно всякого разного жуткого, чего я даже представить себе не могу, и он начнёт со мной что-нибудь такое делать, долгое и мучительное больше для психики, чем для и так напрочь поломанного тела.
Никто меня не толкнул, шаги удалялись влево, а я, оказавшись на втором этаже, чуточку постояла, прислушиваясь к звукам вокруг и ощущениям в себе, и пошла за ним. Да, похоже, мы шли как раз в то место, которое я одно время ненавидела всем своим маленьким и неказистым существом. В наш класс, гори он синим пламенем и желательно дотла. Впрочем, ему, кажется, и так досталось.
Я прям улыбнулась от мысли о том, что школа-то наша всё, нет её, один только панцирь остался – и тот, по всей видимости, довольно-таки скоро раздавят… то есть, снесут.
Нет, правда, зачем он меня сюда притащил? Может, спросить всё-таки? Я разинула было рот, чтобы позвать его, но как-то не получилось издать ни единого приличного звука. Показалось неуместным разговаривать, и от одной только мысли, что надо будет пытаться наладить коммуникацию после стольких лет, стало не по себе.
Он хочет мне что-нибудь показать? Но тут не видно ни черта. Может, у него фонарик? Тогда почему он до сих пор им не воспользовался?
Скрипнула невидимая в темноте дверь. Я поняла, что Алёша уже вошёл в класс, и пошла в сторону этого скрипа. Конечно же, я ударилась о дверь головой. Так, что перед глазами закружились маленькие фейерверки. О да, это так похоже на Настю! Я, наверное, когда-нибудь так и погибну, ударившись, например, коленом об угол стола, потому что наберу, наконец, критическую массу нелепых ударов обо всё, что хотя бы немножечко торчит!
Странное дело, но фейерверки не погасли, а стали больше, ярче, слились постепенно в одно большое пятно, и я как будто бы увидела день – и даже парты стоят на своих местах, и мои бывшие одноклассники смотрят на меня с некоторым удивлением, а с ними и математичка у доски – писала формулы и вдруг перестала, уставившись туда, где я стою сейчас, в этой темноте, и смотрю каким-то загадочным образом на Алёшу возле окна, на взрослого Алёшу. Словно темнота – это экран, и на экране своеобразное интерактивное кино, окунающее тебя в унылое прошлое, отчего живот болит и кисло во рту. Похоже на плохой сон.
Я зажмурилась что было сил. На мгновение картинка стала ярче, потом погасла медленно, будто бы оседая солнечной пылью на чёрных стенах и растворяясь в них. Я стояла, не решаясь войти, и думала о том, какая же я последняя дура.
Алёша был в классе, я слышала, как он шаркает, но не видела – здесь на оконных проёмах сохранились все до единой доски, и свет фонарей, пусть и далёкий, сюда не проникал вообще. Идти назад по стеночке? А потом бежать сквозь ливень на конечную трамваев? Так и не узнав, зачем я сюда всё-таки припёрлась? Нет, точно не вариант. Как бы ни было мне страшно, но человек я местами жутко упрямый.
И потому, нащупав полотно двери рукой и придержав его, чтобы не удариться снова, я переступила символический порог класса и вошла. И тут же всё вокруг залило светом, на меня буквально рухнул пронзительно ясный майский день – и побежали через меня мои тогдашние мучители, врезаясь беззвучно и безболезненно в мой несерьёзный по человеческим меркам футляр для личности, утопая в нём, как в жидкости, и вылетая с обратной стороны – я специально обернулась и посмотрела, как они это делают.
Похоже было на то, что кончился последний урок – потому все так и бегут. Все, кроме нескольких подростков, что сидели попами и лежали животами на партах кружком, а кто был в центре этого кружка – я на таком расстоянии увидеть не могла. Они странно горбились, эти мои бывшие сокамерники. У тех, что были повёрнуты ко мне профилями, эти самые профили просто-таки лучились весельем и злобой.
Я не помнила этого дня. Он был каким-то совсем чужим. Я чувствовала, что меня здесь «сегодня» не было с самого утра, – и вспомнила, как однажды в мае, как раз накануне исчезновения Алёши, сильно температурила несколько дней по непонятной причине. И – какое счастье! – валялась дома, с трудом шевеля горячими мраморными шариками глаз. Всё, что угодно, лишь бы не в школу. Матери хотелось поймать меня на симуляции, но ни один из термометров не врал – ни новенький электронный, ни допотопный ртутный.
Я пошла, совершенно забыв про темноту и того, кто меня сюда привёл, посмотреть, кто же там, в центре, кого они так агрессивно пихают, кого дёргают за светлые волосы и кому в лицо, не совсем ещё различимое, с таким омерзительным удовольствием плюют. Впрочем, я догадывалась – и не ошиблась.
Это был Алёша. Только тот Алёша, помладше, не такой высокий и в смешном пиджаке в клеточку с советским значком на лацкане.
Всё исчезло почти мгновенно, распавшись на стремительно тающие лоскутки, стоило мне только наткнуться на что-то, – похоже, на стул, о спинку которого я ударилась животом. Я не успела узнать, удалось ли ему тогда вырваться и убежать – или же его оставили здесь, как частенько бывало, перемазанного мелом, в сопливых плевках, раскрасневшегося, но не злого – разве что на некоторое время лишённого такой привычной улыбки.
Алёша выходил из класса не сразу, ждал, чтобы наверняка никого не осталось, кроме меня, поджидающей его в коридоре – трусливо поджидающей, будем уж честны до конца. Он никогда не обижался на меня за то, что я пользовалась им. Если приставали к нему, то не трогали мою унылую тушку, и я успевала смыться на безопасное расстояние. Он был куда заметней, потому ему доставалось чаще. Я же платила за «помощь» тем, что дожидалась его и помогала чистить одежду.
Мне захотелось увидеть, что было дальше. Почему-то я была уверена, что ничего хорошего, что в этот раз всё будет намного хуже, чем обычно было. Иначе зачем вообще я всё это вижу? И, главное, как? Никогда не подозревала в себе экстрасенсорных способностей – и не особо верила в них, если начистоту.
Может, это Алёша каким-то образом «показывает» мне то, чего я не могла тогда видеть, завёрнутая в одеяло и всерьёз подозревающая, что эта чёртова тикающая голова вот-вот рванёт. Но чёрт… Объясните мне кто-нибудь – как?
Я стояла посреди класса, не видя уже ничего, и пыталась услышать Алёшу. И чуть не надула в штаны, когда он взял меня за руку.
На секунду мне показалось, что я вижу его лицо напротив собственного, и тут же его прикосновение мягко растворилось в воздухе. Будто бы он не трогал меня. Будто бы мне показалось. Будто бы это не его пальцы такие морозно холодные. А мои.

Продолжение следует...

Дата: Четверг, 11.02.2016, 07:26 | Сообщение # 42

Правительница Тающего Города

Группа: Хранитель

Сообщений: 1326
За отличную репутацию!

Заклинания

Имущество: 4

Репутация: 59

Статус автора: в реале

Кости – глава третья (пришло от shayron)
Что сказала мать, когда я вернулась домой в половине одиннадцатого? Правильно – «где ты шаталась, почему такая грязная, ты что, употребляла наркотики?» – хотя, по идее, должна была радоваться, что дочь, «ленивая жопа», гуляла не три часа, а почти в два раза больше. Свежим воздухом надышалась по самое не могу.
Я спряталась от матери в ванной, где торчала под душем почти час, пытаясь отогреться снаружи и внутри. Ощущение такое, что во мне поселился сквозняк.
Я плохо помню, как вышла из школы. Стояла в классе, прислушиваясь, ожидая, что услышу шарканье, за которым мне следует следовать, но не было больше ни единого звука, кроме моего дыхания. Даже дождь за окнами перестал. А я перестала чувствовать присутствие Алёши в здании.
С некоторым омерзением ведя пальцами по стене, я пошла по коридору к лестнице, медленно-медленно, приставным шагом, спустилась по ней и, загребая подошвами по полу, чтобы не дай бог не наступить на что-нибудь с гвоздями, кое-как нащупала в темноте выход. И уже на улице, где стало вдруг удивительно тихо и спокойно, рванула по лужам к остановке.
Не знаю зачем, но я один раз обернулась, чтобы посмотреть на пустырь и чуть выдающийся из мокрой чёрной травы такой же мокрый и чёрный остов бывшего автомобиля.
После душа я тут же вползла под одеяло, потянула к себе ноут и попыталась отвлечься от кучи нехороших мыслей, которых скопилось уже порядком, а новые никак не переставали сыпаться. Вот уж чего мне точно не хотелось, так это как-то анализировать то, что со мной произошло, и пытаться понять, что это было.
Нет, я не стала смотреть на ютубе ролики с привидениями или читать статьи и треды на ту же тематику. Зачем лишний раз пудрить и так ничего не соображающие мозги? В интернете слишком много мусора, и я не особо верю тому, что там пишут.
Я просто листала пикабу, пробуя смеяться над умильными котиками и неуклюжими пандами, но получалось не то чтобы хорошо. Да, я улыбалась, но улыбка казалась мне словно бы нарисованной фломастером на тугой и тонкой плоти воздушного шарика, наполненного до отказа тревогой.
На глаза попался ролик про издевательства подростков над сверстниками, я почти уже миновала его, однако вернулась и стала смотреть.
Кучка дебилов избивала светловолосого парня, ничем остальным, впрочем, на Алёшу не похожего. Парень был пухлым, низеньким, с такими милыми коленками, какие бывают у толстячков, – как бы почти в обратную сторону. Из-за этих коленок мне стало совсем его жалко, я почти уже поставила на паузу, намереваясь двигаться по сайту дальше, но передумала.
Один из дебилов схватил паренька за капюшон и резко потянул. Паренёк в который уже раз упал, снова в лужу, и тут дебил с размаху, нелепо задрав ногу, ударил лежащего этой самой ногой в лицо. Тут за кадром послышался громкий женский визг, и дебилы бросились в рассыпную.
Естественно, на этом видео оборвалось, так как снимал один из этих конченых уродов. Ещё и ржал, сука, как последняя гиена. Мне просто до боли и дрожи в пальцах захотелось раз за разом опускать на его наверняка слюнявую ржущую морду Олькин велик. Чего не хотелось, так это разбираться в мотивах и причинах, во мне горело одно только острое желание – переключить восприятие на чёрно-белый режим и убивать, убивать, убивать.
Ага, подумала я, чуть успокоившись. В зеркало на себя посмотри, убивашка. Тебя саму коктейльной трубочкой перешибить можно.
Почуяв, что наконец устала, я поставила ноут на стол и спряталась в одеяло как можно глубже, опасаясь, конечно же, бессонницы, но вырубилась сразу.
А проснулась от холода. У меня всегда приоткрыта балконная дверь, я не люблю тухлый воздух, мне нравится кислород, но либо дверь на балкон распахнулась настежь, либо на улице стремительно похолодало, поскольку холод был какой-то уж чересчур собачий. Я, кажется, ноги высунула из-под одеяла, потому так промёрзли пальцы.
Я попробовала укутаться получше, но с одеялом что-то было не так. Какое-то оно тонкое. И почему-то без пододеяльника. Это вообще плед! В не очень проснувшихся мозгах вспыхнула было мысль о том, что это Олька, тварь, её работа, но тут же испуганно погасла, когда я вдруг услышала далёкое сонное кряканье, а после – как шумит ветер чёрной травой, в которой я, оказывается, лежала, завернувшись в старую тряпку, в прошлой жизни именовавшуюся пледом.
Какой интересный сон, подумала я, прекрасно понимая, что всё на самом деле, и, тем не менее, пробуя забыться. Через минуту я устала себя обманывать и проснулась окончательно.
Я лежала в траве, подо мной было мокро, высоко надо мной торчала одутловатая луна, издевательски синяя, как утопленник. На мне была моя чёрная старая футболка для спанья, позорные драные трусы для того же дела и незнакомый прежде плед в красно-жёлтую полоску, вонючий и страшно грязный. Хотелось его отбросить брезгливо, но мне было так холодно, что я пуще прежнего завернулась в него, трясясь и клацая зубами – больше от кромешного ужаса, который навалился на меня и давил изо всех сил на живот.
Я едва успела стянуть трусы, присесть и опорожнить мочевой пузырь прямо там, где стояла. Это был, мать его, тот самый пустырь у школы. А я, о боги, оказывается, сраная лунатичка. Да ещё и какая. Припёрлась сюда – это ж сколько идти надо было, при этом спя на ходу! – нарыла где-то бомжацкий плед по дороге и улеглась дрыхнуть дальше прямо посреди мокрой травы, прямо на мокрой грязи, волосами в эту грязь.
Интересно, что я ещё успела натворить по пути сюда? Показывала отсутствие сисек редким ночным прохожим? Или ещё чего хуже? Надеюсь, хотя бы с бомжом не заигрывала. У которого подбрила плед.
Я привстала, натянув по ходу трусы, и завыла, не успев толком распрямиться, – скукожилась и скулила, глядя на свои чёрные от грязи ступни. Что происходит вообще? Что я творю?
Послышался какой-то звук, мягкий и вроде бы рядышком. Такое лёгкое «плап». Я тут же заткнулась. Надо выбираться отсюда. Очередное «плап» придало мне ускорение – я поспешила, оскальзываясь и обдирая ноги о жёсткие чёрные стебли, к торчавшему над травой остову. Там была тропинка.
Я понятия не имела, который час и сколько ещё до утра. Но лучше идти домой ночью, пока никого ещё нет. Мало ли что кому придёт в голову сделать со мной. В таком-то виде.
На тропинке никого не было. Темнел мёртвый автомобиль. Далеко за спиной раздавалось время от времени это самое «плап». Я постояла немного. Если и идти, то не к школе точно. Хватит с меня.
Я повернулась было, чтобы уже пойти, думая о том, как буду не меньше часа с половиной ступать по мокрой, холодной земле и такому же асфальту, как вдруг раздался уже знакомый мне характерный лязг.
Это кот! – заорала я сама себе мысленно, чувствуя, как разливается по спине неразбавленный ничем ужас. Там живёт кот! Или какая-нибудь птица! Или крыса – не важно! Просто животное, нет причин паниковать. Оно само паникует, потому что я куда страшнее для него, чем мне может казаться.
Я хотела сорваться и бежать – и уже даже подняла ногу, придерживая плед на плечах на манер супергеройского плаща, когда лязг повторился. Та нога, на которой я стояла, заскользила стремительно по грязи, и я рухнула на спину, высоко задрав ноги и как-то слишком больно ударившись для такого падения.
За лязгом последовало новое «плап», уже куда ближе. Они что, сука, переговариваются, что ли? Я барахталась в панике, пытаясь подняться, слушая, как сменяют друг друга «лязг» и «плап», причём «плап» явно приближалось, а лязганье становилось всё громче и увереннее.
Налетел ветер, по траве пронеслась невидимая гигантская ладонь, в неистовой ласке пригибающая чёрные стебли к самой земле, а вместо лязга раздался вдруг такой грохот, что я закричала. Будто бы кто-то влетел с разбегу лбом в продавленный бок проржавевшей машины. Мне показалось, что я видела, как сотрясся остов. Может, так оно и было.
Я стояла на коленях, упираясь ладонями в грязь тропинки, когда прямо над моей головой прозвучало ещё одно «плап». Посмотреть, что это? Ещё чего не хватало! Я натянула плед на голову, будто бы в случае чего это могло меня как-то спасти, ценой невероятных усилий поднялась на ноги и пошла, стараясь не торопиться, чтобы в очередной раз не растянуться.
Я прошла уже приличное расстояние, чувствуя, как сводит челюсти и немеют пальцы, и почти покинула это страшное место, но снова услышала лязг, на этот раз какой-то по-собачьи жалобный. Меня словно просили не уходить.
На востоке стало заметно светлее, луна потускнела и потеряла ко мне всякий интерес. Мягко подкатывалось утро, а вместе с ним укатывался вслед за ночью и мой животный ужас. Да, происходит что-то дикое, что никак не вписывается в рамки моей уютной повседневности. Да, я впервые в жизни лунатила по-чёрному, не подозревая до сегодняшней ночи, что так вообще можно. Да, вчера я видела такое, о чём и рассказать-то некому. Но чёрт возьми! Зачем же я так боюсь и треплю себе страхами драгоценные нервы?
Это просто пустырь с обыкновенной осенней травой, которая пожухла и пропиталась дождём. Торчит эта трава из элементарной грязи, сделанной из песка пополам с говном. А там, дальше, просто старый автомобиль без стёкол и колёс, ставший домом для каких-то животных. И «плапает» какая-нибудь мелкая засранка с крылышками, которой не спится в тёплом гнёздышке. У птички бессонница, у меня лунатизм, а животные в остове тупо меня боятся, о чём и сообщали птичке посредством лязга, а она им отвечала – успокойтесь, мол, никого страшного тут нет, только шарахается какая-то никогда не дружившая с физкультурой малявка, её любой кот одной левой запросто завалит.
Ну да, ну да. Сама себя накрутила.
Зачем я вернулась к брошенной на пустыре машине, я плохо понимала. Мне стало жаль её? Так ведь это же идиотизм. Разве может кусок ветхого железа умолять вернуться и не бросать? Наверное, сработало внезапно проклюнувшееся чутьё. Не ясновидение, нет, я не верю в этих шарлатанов. Просто окрепшая не понятно на каких харчах интуиция.
Я подошла к остову. Он молчал. «Плапов» тоже больше не было. Небо светлело, я видела куда лучше, чем когда проснулась посреди травы. Так медленно, как только могла, я заглянула внутрь бывшего авто, стараясь не всовывать туда голову. Никого и ничего. Я думала, тут будут разодранные сидения, но их кто-то снял, вероятно, давным-давно. Один только накрытый грязной тряпкой пол. Я потянулась к тряпке.
Где-то внизу бумкнуло почти ласково.
Я ухватила тряпку за кончик и потянула. Под тряпкой был ржавый тонкий лист, весь в дырках. Им-то и лязгали, поняла я, вползая по пояс внутрь и наклоняясь над листом. Прислушалась. Тихо. Долго не решалась, но всё же стукнула по листу костяшками пальцев три быстрых раза. Ответ последовал незамедлительно. Лёгкий приветливый «бух». Получается, что когда снизу в лист стучали сильнее, он бился о металлический пол автомобиля, издавая характерный лязгающий звук.
Кто-то живёт под этим листом. Кто-то маленький и дружелюбный. Надо быть, конечно, клиническим идиотом, чтобы проверять прямо сейчас, кто же всё-таки проживает на дне океана. То есть, там, под ржавым железом. Судя по всему, я как раз такой клинический идиот. Потому как тут же принялась сдвигать плоский кусок металла, достаточно тяжёлый и с опасно рваными краями, о которые можно хорошенько так разодрать пальцы.
Мне удалось сдвинуть его на треть. Под листом никто не жил. В полу автомобиля была дыра, в дыре – яма, а в яме лежало почти истлевшее тряпьё. Над кучей тряпья куполом возвышалось что-то округлое, размером с мяч, покрытое с одной стороны как будто бы кукольными волосами, редкими и бледными.
Взгляд, беспорядочно шаривший в потёмках по вороху гнилых тряпок, вдруг зацепился за что-то тускло поблёскивавшее. Я влезла-таки внутрь машины, празднуя победу «слабоумия и отваги» над чахлыми зачатками здравого смысла, и потянулась рукой за блестяшкой. Она легко отделилась от тряпок. Я поднесла её поближе к глазам. Старый советский значок с забавным олимпийским медвежонком.
Когда до меня дошло, что же лежит в этой яме, я резко встала и ударилась головой в потолок. Зажимая протекающую чёрной кровью пробоину в коже головы одной рукой, а другой сдавливая острый значок, я вывалилась сквозь окно в траву. И, кажется, взорвалась.
Так я не плакала ещё никогда.
Продолжение следует...

Дата: Понедельник, 15.02.2016, 04:52 | Сообщение # 43

Правительница Тающего Города

Группа: Хранитель

Сообщений: 1326
За отличную репутацию!

Заклинания

Имущество: 4

Репутация: 59

Статус автора: в реале

Кости – глава четвёртая (пришло от shayron)
Что-то надо было со всем этим делать.
Сначала остро хотелось накрыть яму листом, лист – тряпкой и пойти уже домой. Сделать вид, что ничего не было, что я ничего не знаю, что у меня всего лишь проблемы с головой, но это ерунда полная, ха-ха, не стоит обращать внимания.
Потом сквозь инстинкт самосохранения жирными каплями проступили сперва не очень уверенные, несмелые порывы непременно кому-нибудь обо всём сообщить. Пойти в милицию, связаться с родителями Алёши, рассказать хотя бы своим.
Я стояла рядом с останками авто, под которыми хоронились от чужих глаз останки Алёши, размазывала грязные слёзы по щекам и думала, как мне быть.
Как я вообще объясню, скажем, свой внешний вид, если прямо сейчас пойду в милицию? Сочиню страшную историю про раздевшего меня бомжа? От которого я из последних сил убегала и пряталась, потому и забрела сюда, на этот пустырь, влезла в труп машины, а уже будучи в нём – случайно! – обнаружила тело своего бывшего одноклассника? Ну ведь ахинея же.
Правильнее всего на данный момент оставить всё как есть, вернуться домой, там привести себя в порядок и придумать внятный способ, как ещё раз «найти» Алёшу, – желательно при свидетеле. И пусть он сам звонит в милицию. Если захочет, конечно.
Потом меня захлестнули мрачные мысли на тему «а кому станет хорошо от этой находки?» – да, вроде как лучше что угодно, чем неизвестность, но разве не отберу я у родных Алёши их последнюю надежду? Они-то верят в то, что он жив. Пусть это и не правда, в чём я только что убедилась.
Но если я оставлю его так, меня будет истязать совесть. Приятно убедиться в её наличии, никто не спорит. Я-то почти поверила в то, что сделана из дерева. Потому что какое у Насти домашнее прозвище лет с пяти? Правильно, «чурбан». Спасибо сестричке Оленьке. Даже мать иногда, раздухарившись, позволяет себе так меня называть.
Мой продрогший организм решил за меня. Я снова втиснулась внутрь павшего авто и склонилась над ямой. После стянула с себя плед и расстелила его на сдвинутом в сторону листе. Мне было крайне странно прикасаться к мертвецу, пусть я и знала, что это Алёша.
О том, кто его убил, почему спрятал именно здесь, по какой причине тело никто не обнаружил, ориентируясь по запаху разложения, я решила подумать потом. Вечером. Или завтра. Когда будет свободная минутка, тогда и поиграю в детектива. Нынче буду думать о другом.
Например, как не упасть в обморок, перекладывая кучку костей, завёрнутую в тряпьё, на другое тряпьё. Тяжёлые ли кости, и что будет, если они вдруг начнут сыпаться из тряпок, а мне придётся собирать их руками по одной, чего делать совсем не хотелось. Как себя вести, ежели покойный Алёша начнёт плясать у меня в руках или вообще разговаривать. В лист он как-то стучал же. Чем? Черепом?
Череп лежал спокойно, какой-то неприлично безмятежный в данной ситуации.
Нет, лучше об этом не думать тоже. Лучше просто сделать.
На удивление, мне легко далась процедура извлечения костей Алёши из ямы и водружения их на расстеленный плед. После смерти Алёша стал намного меньше, чем был. Я ведь буквально вчера видела его куда более высоким. Когда я принялась аккуратно заворачивать края пледа, закрывая ими тряпьё и кости, до меня дошло, наконец, что пропал и умер Алёша ребёнком. А видела я его тем взрослым, каким он не стал и никогда не станет.
Сейчас я отнесу его к школе, оставлю в ней где-нибудь недалеко от входа, а завтра приду сюда с кем-нибудь погулять и постараюсь сделать так, чтобы этот кто-то сам нашёл Алёшу.
Первой из машины выбралась я, потом – Алёша, с моей посильной помощью. Я развернулась, держа в руках завёрнутого в плед мёртвого одноклассника, и увидела, что в метрах пяти от меня стоит человек. Высокий лысый человек в длинном плаще эксгибициониста.
Плащ был старый и невнятного цвета, а правую половину лица человека захватило в плен вздувшееся красно-коричневое пятно. Руки этот неприятный на вид обыватель держал глубоко в карманах, и было заметно, что он уже давно за мной наблюдает, сумев подкрасться совершенно бесшумно. Он не был удивлён, испуган, не пребывал в недоумении. Он смотрел внимательно, прекрасно понимая, что такое я делаю.
А меня застопорило. Я не могла сдвинуться, словно бы спину мою проткнули сверху вниз штырём арматуры и пригвоздили к земле, как самое неказистое насекомое в коллекции невидимого гигантского энтомолога. Это он сейчас гладил порывами ветра траву, он плевал мне в лицо холодными каплями начинающегося дождя, он забирался ко мне под футболку ледяными пальцами и трогал за всё, до чего мог дотянуться.
Честное слово, если бы этот лысый скиталец распахнул плащ и показал мне свой налитый чёрной кровью болт, я бы вздохнула с облегчением и поспешила по своим делам. Но лысый не стал этого делать.
Я никак не могла понять, сколько ему лет – всё из-за пятна на лице. Как ни странно, но пятно ему шло, будто бы некий сюрреалистический аксессуар, без него он перестал бы казаться таким величественно грозным. С пятном он был опасным, без пятна – не более чем сереньким уличным онанистом в правильном для этого дела плаще. Пятно явно было самостоятельным существом, и в тандеме с лысым, без всяких сомнений, именно оно являлось движущей силой, лидером, начальником.
Человек не распахнул плащ, а вынул из кармана широкий кулак с зажатым в нём камнем, которым ударил меня по голове, в два быстрых шага преодолев расстояние между нами. Сильный удар, но не настолько, чтобы вырубить.
Я упала, чуть не выронив Алёшу, но осталась в сознании. И даже видела, как человек с пятном берёт меня за ногу и по чёрной траве куда-то тащит. Пальцы мои разжались – и Алёша остался лежать рядом со своим странным ржавым надгробием.
Я понимала, что совсем скоро меня будут убивать. Перед этим помучают. Может быть, избивая кулаками. Может, разрезая кожу на мне на полоски тёмным лезвием давно не используемого по назначению кухонного ножа. Может, подвесив меня за ноги на какой-нибудь крюк в потолке и поджигая на мне остатки одежды и волосы. Всё что угодно, кроме сексуального насилия.
Моя интуиция успокаивала меня, мол, на этот счёт можешь не сомневаться, никакого изнывающего болта под плащом нет, зуб даю. Не пахло от этого человека сексом. Только застоявшейся гнилой водой и мокрой собачьей шерстью.
Чувствуя себя временно сломанной куклой, я и не думала сопротивляться. Настя – дура, да, но не до такой степени. Нельзя его злить. Нельзя тратить силы. Не факт, что удастся, брыкаясь как заарканенная антилопа, вырвать ногу из его, честно говоря, фантастически сильных пальцев – ощущение такое, будто бы ступню по щиколотку залили бетоном, который мгновенно застыл.
Хотя, может быть, я и не права, и надо кричать, надрывая горло, в надежде, что услышат и поспешат на помощь, как Чип и Дейл, какие-нибудь утренние прохожие.
Но человек с пятном не тянул меня к цивилизации. Как раз наоборот. Через пустырь – к ранее не замеченному мной небольшому пруду искусственного происхождения. С поразительно чёрной водой. Кажется, я начала догадываться, что со мной сделают через несколько минут. И что, похоже, сделали с Алёшей.
В тот день меня не было, и он, наверное, долго выжидал в классе, когда же, наконец, рассосутся по домам уроды-одноклассники, а после пошёл один через пустырь, а не на конечную, чтобы не наткнуться на остановке на тех, кто мучил его и захотел бы продолжить. Эх, а я так радовалась тогда, что заболела. Дура.
Человека с пятном ни капли не смущала моя покорность, словно бы так и надо. Он тащил меня за ногу по траве, широко ступая длинными ногами. Футболка моя задралась на спине, и жухлая трава больно раздирала мне кожу стеблями и колючками. Я пыталась руками как-то стянуть футболку вниз и придерживать, но она всё равно задиралась.
Пару раз я проехалась головой по камням. Волосы путались в траве и оставались в ней целыми прядями. Не хотел меня мир отпускать, держал так крепко, как мог, но человек с пятном был сильнее. Он выволок меня на узкий берег пруда и отпустил мою ногу.
Я попыталась вскочить и рвануть от него на пределе всех своих сил, но, получив быструю и мощную оплеуху, мешком с мясом и костями рухнула на песок, нелепо шлёпнув по воде правой рукой.
Лысый наклонился надо мной, взял за шею сзади правой рукой и поднял. Я чувствовала себя котёнком, которого собираются утопить просто за то, что он никому не нужен. Я вцепилась в его пальцы своими, пустила в ход ногти, но никакого внимания он на это не обратил, мне же не удалось отлепить от своей шеи ни одного пальца – человек с пятном держал меня крепко.
Возьмёт и сломает хрупкую перемычку между головой и телом, между мной и отсутствием чего бы то ни было, переломит пальцами как веточку – и ещё одной девственницей на свете станет меньше.
Лысый макнул меня в воду головой и почти тут же вынул – я не успела нахлебаться. Лысый макнул меня второй раз, теперь на более продолжительное время, специально нажимая на шею так, чтобы я рефлекторно открывала рот, пытаясь не утратить доступ к воздуху, но вместо воздуха была непрозрачная вода. Пару раз я глотнула.
Ровный животный ужас готов был уступить место неистовой панике. Тело хотело жить и потому намеревалось биться, как вытащенная за жабры из пруда рыба. Если в этой жуткой воде может кто-то жить, конечно.
Я сдержала порыв зайтись в якобы спасительном припадке, ещё не совсем отключившимся мозгом соображая, что ничего мне это не даст. Будет только хуже. Но после третьего макания, которое, без сомнений, окажется куда продолжительнее предыдущих, я за себя ручаться уже не смогу.
Поэтому я оставила в покое пальцы лысого на моей шее и едва слушающимися руками стянула с себя трусы. Они повисли на коленях грязной тряпкой, я заболтала ногами, пытаясь их сбросить окончательно. Человек с пятном это заметил.
Он поднял меня за шею повыше, разглядывая с недоверием. А я качнулась к нему всем телом и обхватила его ногами. За что получила такую пощёчину, что чуть не отключилась. Лысый отшвырнул меня, словно я, не до конца утопленный котёнок, умудрилась обгадить ему руку.
Я понимала, что это будет короткая передышка. Через две-три минуты меня просто не станет. Без длительных мучений. Потому что я неправильная жертва.
Только бы не зареветь.
Тело ходило ходуном. На мне осталась одна футболка, жизнь моя торопливыми шагами подходила к концу. Холодно и страшно. Интересно, побегут ли титры перед глазами?
Жаль, что я так и не смогу узнать, в каком забавном месте будет храниться скоропортящаяся упаковка моего «я». Под какой-нибудь очередной ржавой развалиной? Или же есть иные тайники, в каждом из которых – аккуратный набор костей. Выделят мне свой тайник – или же подселят к кому-нибудь? А может быть, я останусь плавать в этой воде, пока не раздуюсь?
Человек с пятном стоял и смотрел, как я пытаюсь сесть. Как трясётся моя нижняя челюсть – и как с неё падают чёрные капли воды пополам с кровью из ран в голове. Как я раз за разом без особого успеха натягиваю футболку на колени. Как пробую встать и не могу, потому что они подгибаются.
Вот бы он развернулся и просто ушёл, перестав разглядывать меня, почти голую, изукрашенную синяками, вывалянную в грязи,– короче говоря, предельно жалкую и едва ли разумную.
Трудно поверить в то, что у этого трясущегося ничтожества когда-то было имя. Настя. Дура ты, Настя. И уши у тебя холодные. И все в крови.
Человек потрогал пятно на лице пальцами, словно на миг замечтавшись, и шагнул в мою сторону.
Я думала, оглохну от своего крика.

Продолжение следует...

Дата: Понедельник, 15.02.2016, 08:53 | Сообщение # 44

Правительница Тающего Города

Группа: Хранитель

Сообщений: 1326
За отличную репутацию!

Заклинания

Имущество: 4

Репутация: 59

Статус автора: в реале

Кости – глава пятая (пришло от shayron)
Не знаю, может быть, он был глухим. На него мой крик не произвёл никакого впечатления вообще. Нулевая реакция. Возможно, для него я в тот момент была всего лишь широко раскрывшим рот замызганным зверьком – порядком уже наскучившим.
Человек с пятном сгрёб меня в охапку, поднял над головой – и швырнул в пруд, словно я – большой кожаный мяч, а не живой человек. Я вошла в воду головой, не успев толком выставить руки перед собой.
На какое-то время стало темно, глухо и не понятно, где верх, а где низ, но после мне удалось сориентироваться. Я принялась бить руками и ногами от себя вниз, стараясь вытолкнуть тело на поверхность, направляя его к светлому пятну над головой. Там, вверху, разрасталось утро.
Пруд оказался неожиданно глубоким для своих размеров, а я была уверена, что даже обычный камень плавает лучше меня, и понимала, что если не выберусь как-нибудь на берег в ближайшие несколько минут, то так здесь и останусь. Но разве лысый даст мне выйти из воды? Сомневаюсь.
Уверена, он будет раз за разом зашвыривать меня в пруд, пока я не пойду ко дну.
Вода была тяжёлой, маслянистой и долго стекала по лицу, когда я вынырнула наконец к свету. С дикими звуками я пыталась втянуть в себя как можно больше воздуха – со стороны могло показаться, что я бесконечно чему-то удивлена и никак не могу перестать удивляться.
Густая вода затягивала меня в себя, как я – воздух в лёгкие.
Человек с пятном на лице стоял на берегу и смотрел, как я барахтаюсь. Сначала я предполагала, что он войдёт в воду, направится ко мне, схватит и утопит, но теперь стало понятно, что никаких лишних движений не требуется – я прекрасно справлюсь с собственным утоплением сама.
А если быстро не утону, то со мной разберётся переохлаждение – вода была ледяной, и к такой её температуре никак не получалось привыкнуть. Я хныкала, как маленькая, била руками по воде, чтобы продержаться наверху как можно дольше, но когда правую ногу мою кто-то трепетно облизал жгуче холодным языком чуть ниже колена, я не выдержала и заорала, прекрасно понимая, сколько сил отбирает такой крик.
Футболка моя плавала вокруг меня, вздутая водой, как чёрная медуза. Что-то мутно блестящее, будто бы одинокий слепой глаз с бельмом, на ткани футболки возле правого моего локтя, то пропадало под водой, то снова оказывалось на поверхности, обтекая.
Я перестала орать.
Это был значок Алёши. Олимпийский мишка всё так же улыбался в никуда. Его не пугала возможность утонуть.
Наверное, он зацепился за ткань, выпав из моей руки в тот момент, когда лысый ударил меня камнем по голове. Я не могла точно вспомнить. Он и правда пробил ткань длинной жёлтой иглой только с одной стороны, игла не держалась за ушко, и в любой момент значок мог соскользнуть с футболки в воду.
Забыв на пару секунд о том, что вот-вот собираюсь пойти ко дну, я потянулась к нему левой рукой и сорвала с футболки, крепко зажав в руке и не обращая внимания на впившуюся в ладонь иглу.
Не надо паниковать. Так только быстрее утонешь. Там, под водой, рыбы – одна из них, проплывая рядом, задела твою ногу. Вот и всё. Ничего другого там быть не может.
Лысый по-прежнему внимательно меня разглядывал. А чёрный пруд тянул мою чахлую тушку в себя с чётким намерением во что бы то ни стало её проглотить. Покормить своих рыбок, так сказать.
Я ушла под воду с головой. Под водой была ночь и даже как будто бы звёзды. Только странно, что подо мной, а не сверху, как полагается. И эти самые звёзды не оставались на своих местах, а двигались со всех сторон ко мне.
Вес моего тела играл сейчас против меня, я опускалась всё ниже, с трудом отталкиваясь ногами от воды, что помогало слабо, – я поднималась вверх разве что на парочку жалких сантиметров, а после уверенно шла вниз. Хотелось только одного – дышать.
Мысли неслись в голове несколькими параллельными потоками с почти световой скоростью, и в то же самое время голова моя была странно пуста, как шарик для пинг-понга, словно это не я сейчас просила у всех прощения, в особенности – у Алёши.
Звёзды, приближаясь, становились всё больше и ярче, и всё меньше света оставалось во мне – темнота толчками накатывала изнутри и заполняла меня собой. Ещё чуть-чуть – и я открою рот, расставаясь с последним своим выдохом.
Жаль, что водой нельзя дышать.
Я протянула руку с зажатым в ней значком к зеленоватым звёздам, без удивления делая пометку где-то совсем на краешке сознания о том, что это вовсе и не звёзды. Это грубо вылепленные из темноты люди, у которых светятся головы. А руки не светятся, руки подхватывают меня и держат, и я их почти не вижу, зато вижу, каким страшным, тёмным рубиновым светом горит значок на моей ладони – всё ярче и ярче.
Будто бы занавес рухнул перед глазами, убрав сразу всё, а после, без всякого перехода, я, стоя на коленях на замечательно твёрдой поверхности, выблевала из саднящего нутра не меньше, как мне показалось, ведра воды.
Очень страшно было открывать глаза, потому что лысый мог стоять рядом и наблюдать, как я извиваюсь, а потом взять и снова забросить меня в пруд.
Значка в руке я не чувствовала, только прожигающую до самого локтя пульсирующую боль. Значит, значок утонул. Своеобразная плата подводным людям за спасение. Если это, конечно, они меня спасли. И если это, конечно, люди, а не плод моего угасавшего воображения.
Я медленно открыла глаза, ожидая увидеть под самым носом ботинки моего мучителя, но ничего, кроме мокрого от блевотины песка, не увидела. Ну и ещё какая-то грязная тряпочка валялась комком левее.
Долго я не могла понять, что это такое, пока не сообразила, что это мои трусы. Не вставая с колен, я упала на бок, схватила тряпку, кое-как расправила и с трудом натянула. Конечности едва слушались.
Я осмотрелась, не торопясь, прислушиваясь к боли в шее, плечах, ключицах. На берегу пруда я была одна. Может быть, человек с пятном решил, что утонула. Или просто устал ждать.
Когда я, хромая на обе ноги, добралась-таки к ржавому остову, то не обнаружила ни останков Алёши, ни пледа, ни даже тряпки, накрывавшей железный лист. Сам остов был каким-то совсем печальным и словно бы просел под невидимым весом.
Я заглянула в так и оставленную мной на треть открытой яму, где недавно лежал Алёша, но в яме ничего не осталось, кроме клочка дёрна с тремя сухими травяными пёрышками. Дождик, до этого лишь слегка моросивший, постепенно набирал силу.
Я хотела уже пойти к остановке, поскольку та отсюда была ближе, чем конечная, но обернулась посмотреть ещё раз на заброшенную школу. В которую с разных сторон спешили дети. Окна которой источали синеватый дневной свет длинных ламп-трубок. Никаких досок – только абсолютно целые стёкла.
Силы удивляться кончились.
Я просто пошла в сторону школы, думая по кругу одну короткую мысль: «В школе должен быть телефон».
Наверняка был. Только я об этом ничего не знаю, потому что рухнула, едва войдя внутрь.
Дети обходили меня, будто бы я была просто досадной помехой, вроде пыльного мешка с цементом.
Дежурившая на вахте женщина не бросилась ко мне, нет. Она поднялась со стула нехотя, с раздражением выдохнув, и пошла, переваливаясь, прочь из моего поля зрения. Надо мной склонился светловолосый парень со смешными белыми ресницами и бровями и посмотрел очень серьёзно в моё лицо. После выпрямился, вынул из кармана телефон и стал снимать мой выход из сознания на камеру, глумливо ухмыляясь.
Узнаю родную школу.
В больницу ко мне приходил пожилой следователь, гладил седую макушку, неприятно шурша волосами, что-то конспектировал в блокнот. Просил повторить.
Я в очередной раз монотонно мямлила, повторяя подсказки Алёши, который сидел рядышком, на краешке кровати у моих ног, и ласково мне улыбался, подбадривающе кивая.
С малолетства страдаю лунатизмом, обнаружила себя под утро на пустыре возле школы, пристали пьяные подростки, избили, пытались изнасиловать, сумела вырваться и убежать.
«Не забудь сказать, что они все были в масках», – шептал Алёша, похлопывая мягко меня по ноге. «Страшные такие маски», – показывала я руками, а руки невольно тянулись к лицу, чтобы обозначить красно-коричневое пятно, но на себе показывать нельзя, и я прятала побитые пальцы под одеялом. «Как мёртвые головы».
Следователь смотрел на меня, думая о своём, и кивал, как бы одобряя мою ложь – мол, годится. Как раз то что нужно.
Когда он ушёл, напомнив, что скоро в палату заглянет на огонёк психолог, Алёша тихим осенним листком опал на постель рядом со мной. Мы рассматривали покрытый пятнами потолок, читали пятна и смеялись. Если верить им, то мне ещё жить да жить.
Но я ведь точно знаю, что мертва. Алёша мне всё объяснил, а уж он-то никогда не врёт.

Дата: Воскресенье, 20.03.2016, 07:43 | Сообщение # 45

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Ужин с неумершим
В город своей юности я приехал на рассвете. Площадь у вокзала окружали с трех сторон жилые дома унылой и строгой сталинской постройки. Шпиль на вокзале, построенном немецкими пленными после войны, выглядел пережившим свою эпоху динозавром. Столько лет прошло!
Я подошел к фонтанчику в середине площади и присел возле него на скамеечку. На соседней скамеечке вовсю флиртовали парень с девушкой, а больше, по утреннему времени, никого вокруг и не было. Посидев немного, я соскучился и вернулся к помещение вокзала, чтобы купить себе какую-нибудь газету.
— Олежка, здравствуй, сынок, — тетя Валя, хозяйка квартиры, где я жил в студенчестве, узнала меня первой.
Она стояла в стороне от киоска, возле выхода к туннелям на дальние платформы, держа в руках охапку местных газет. Я взял у нее что-то, но поговорить времени не было, да и мешать торговле я не стал. Как раз отправлялись местные электрички и спешащие пассажиры рвали газеты буквально из рук. Тетя Валя сама нашла меня возле фонтана.
— А ты чегой-то тут присел, Олежка? Ждешь кого?
— Я в командировку приехал, жду 9 часов, когда офис откроется. Мне от вокзала пять минут пешком.
— А остановишься где? Опять у тетки?
Тетя Валя знала мою двоюродную тетку, Веронику Александровну, через недавно умершего ее второго мужа, Илью Николаевича. Илья приходился ей не столь и далекой родней, но после его женитьбы на Веронике отношений с ним и его новой семьей она не поддерживала.
— У нее. Места много.
Скептически поджав губы, тетя Валя предложила мне зайти к ней домой, выпить стакан молока. Как многие люди пожилого возраста, в чью память накрепко врезались голодные годы, она придавала молоку значение универсального средства от всех несчастий. Я согласился, чтобы не расстраивать старушку, и дорогой она рассказывала мне о несложившейся судьбе младшей внучки, которая вместе с правнучкой теперь жила у нее.
На кухне у тети Вали все было по-прежнему, как в дни моей молодости. Вышитые хозяйкой салфетки прикрывали старый холодильник и древнее радио. Даже мебель осталась той же. Допив молоко, я рассыпался в благодарностях, прикидывая, как бы поскорее отделаться от словоохотливой старушки.
— Лучше обещай мне, Олежка, что ту вещь, которую я тебе сейчас дам, ты всю командировку снимать не будешь, — строгим тоном проговорила тетя Валя, протягивая мне небольшую деревяшку на веревочке. — Одень ее на шею и спрячь под рубашкой. Увидит ведьма, так лишит тебя оберега.
Деревяшка напоминала безликую женскую фигуру в высоком головном уборе с поджатыми ногами. Просьба поставила меня в тупик. И то, что казалась она мне полным бредом, ситуации не меняло. Тетя Валя, насколько я ее знал, всегда была женщиной прагматичной, чуждой суевериям, и при этом очень щепетильно относилась к своим и чужим обещаниям. Сказать наотрез, мол, не надену — невежливо. Все же я в гостях, да и хозяйка лет преклонных. Обещать, да не одеть — тоже нехорошо. Во-первых, соврать тете Вале мне трудно, во-вторых, я и сам — человек обязательный.
— Это Вероника Александровна, что ли, ведьма? — спросил я, ища возможности отказаться как можно вежливее.
— Она самая. Тебе она зла не желает, только сейчас в ее доме столько черной силы собрано, что без защиты оберега сгинешь сразу же. Сам увидишь. Не стану тебе ничего рассказывать, а только давай так уговоримся: я завтра все утро дома сидеть буду, а ты мне позвони обязательно. Не из ее дома, а оттуда, куда ты в командировку приехал. Сможешь? А до той поры оберег ни за что ни снимай!
Согласившись на такое условие, я чуть не бегом покинул гостеприимную квартиру. Оберег, конечно, я под внимательным взглядом хозяйки надел. А затем отправился в офис и погрузился в паутину дел, едва выбрав время, чтобы позвонить тете.
— Приходи, Олежка, в любое время. Мы теперь двери не запираем. Проходи сразу в зал. Не удивляйся только, сам у нас запил, вот такое горе. Я тебе на диване постелю…
Сухой и безжизненный голос тети Вики сменился гудками. Я с недоумением осмотрел телефонную трубку, как будто она была в чем-то виновна. "Сам запил". Как это понимать? Муж тети Вики, Илья Николаевич, с полгода назад умер. Я и сам, помнится, звонил ей, соболезновал. Снова, что ли, замуж вышла?
Освободился я поздно и, сидя у окна троллейбуса, везущего меня в окраинный жилой район, с любопытством вглядывался в сгущающуюся темень. Город изменился, и как изменился! Скорее, это уже был некий неведомый, чужой город, по прихоти судьбы напоминающий город моей юности лишь улицами да отдельными домами. Иными стали и люди. Уверенные в себе, быстрые, ко всему вокруг безразличные. Я помнил горожан совсем другими…
Громада девятиэтажки сияла окнами и я привычно вскинул вверх голову, выглядывая окна тети Вики. В кухне темно, в зале — полусвет. Должно быть, телевизор смотрят. Окно тетиной спальни выходило на другую сторону. В комнате Игоря, сына тети Вики и моего кузена, было темно. Наши с ним отношения всегда были прохладными, так что я порадовался тому, что не придется с ним общаться и тратить время на неизбежные рассказы о том о сем. Дверь, как и обещано, оказалась открыта. Свет в коридоре я не включал, мне хватало того света, что просачивался из полуоткрытой двери зала. Умывшись, я проследовал на кухню, удивляясь стоявшему в коридоре незнакомому запаху.
Несильный, этот запах лишь через некоторое время обращал на себя внимание. Что-то было в нем от свежевыкопанной земли, к которой примешивался запах тлена и прокисшей еды. Никак не место было такому запаху в стандартной городской квартире. На кухне я обнаружил прикрытую полотенцем сковородку с картошкой и адресованную мне записку. Тетя Вика подробно расписывала, что мне приготовлено на ужин, а что — на завтрак. Этому я несколько удивился. Неужели тетя настолько занята, что и утром не собирается удивиться с племянником, то бишь со мною? Приболела?
Отужинав, я ощутил сонливость. Прибрал за собой на кухне и прошел в зал. Застеленный диван стоял справа, возле окна негромко работал телевизор, а на полу у стоявшей слева тахты храпел опухший мужик в трусах и майке. В зале воняло кислятиной и перегаром. Я наклонился над храпуном, вглядываясь в его лицо, и ощутил то, что, должно быть, чувствует человек, внезапно сорвавшийся в пропасть. На полу лежал Илья Николаевич, опухший от пьянства, но, вне всяких сомнений, живой.
"Ошиблись, что ли, до смерти признали мертвым, а он возьми и выкарабкайся?" Кроме такой возможности, я ничего другого представить не смог. Прикрыв Николаевича одеялом с тахты, я оставил его в покое. Силенок поднять его грузное тело у меня бы не хватило, да и не настроен был я ухаживать за пьяницами. Накрывая его одеялом, я заметил на полу как бы мелкие мыльные пузыри. Отвратительного беловато-серого цвета, они легко передвигались, будто влекомые сквозняком, но двигались при этом в разные стороны.
Я щелкнул выключателем телевизора, но аппарат никак на это не прореагировал. Тогда я схватился за вилку сетевого шнура и обнаружил на ней листок бумаги с категорическим указанием:
— Телевизор не выключать! Олег, если тебе мешает свет, завесь экран покрывалом. Игорь.
Мысленно пожав плечами, я последовал указанию. Пузыри на полу тем временем собрались в высокую кучу. Я обратил внимание, что новые пузыри по одному выползают из-под одеяла, которым я накрыл Николаича. Приподнял одеяло — там ничего другого, кроме мертвецки пьяного тела, не обнаружилось. Слабый свет экрана пробивался сквозь покрывало, а звук телепередачи я даже уменьшать не стал. Храпел Николаич так, что заглушал слова ведущего.
Раздевшись, я нырнул под одеяло. Со студенческих времен осталась привычка засыпать в любой обстановке, и сейчас она мне весьма пригодилась. Но проспал я недолго. Толчок в бок, надо мной нависает дядя Илья.
— Олежка! Что же ты, приехал, понимаешь, молчком, и даже с дядькой за встречу не выпил!
Дядя Илья уже надел штаны, и на ногах держался вполне уверенно. Вокруг моего дивана собралась куча беловато-серых пузырьков, образуя окружающий меня вал. Илья Николаевич стоял по середину бедра в этих пузырьках, и они неспешно отодвигались от него в сторону, поочередно перекатываясь. В руке дядя держал бутылку водки. Уловив мой взгляд, направленный на эту шевелящуюся кучу, дядя Илья ухмыльнулся.
— Это мы сейчас уберем, — пообещал он и слегка качнулся, делая шаг назад.
Потом он, как в плохом кино, отхлебнул из горлышка и прыснул изо рта несколько раз водкой на вал из пузырьков. Странное дело, те, едва на них попадали капельки водки, сразу лопались. Лопались бесшумно, но оставляя в воздухе тот неопределенный запах тлена и кислятины, что пропитал всю квартиру.
— Дядя, а это что вообще такое? — вопросил я, усаживаясь на диване.
Ноги я сунул в тапочки, брезгуя наступать босыми ногами туда, где еще шевелились отдельные пузырьки, откатывающиеся на середину комнаты.
— А, мерзость замогильная. Тебе ни к чему. Так что, по сто грамм за встречу?
Мои возражения — дескать, я в командировке, мне с утра работать — Николаевич отвел железным, с точки зрения пьющего, аргументом. Потому он и предложил мне выпить посреди ночи, в полтретьего, чтобы к утру весь запах выветрился. Спорить с пьяным, да еще о выпивке, дело бесполезное. Так что мы сели за стол, стоящий у окна и дядя достал изящные хрустальные рюмочки. Нашлась и закуска. В серванте, за дверцей, обнаружился небольшой холодильник, доверху набитый колбасами, копченостями и баночками с консервированными овощами.
— Вика меня теперь на кухню не пускает. Холодильник этот — мой, и питаюсь я здесь, и выпиваю.
— А что же так? — поинтересовался я.
Дядя Илья, при свете лампы это стало заметно, потемнел лицом. Да и кожа у него стала какой-то синюшной. Мешки под глазами, морщины. В общем, в гроб краше кладут. Не иначе, пьянствовал он достаточно долго. Не в этом ли причина того, что тетя Вика объявила его умершим? Я поневоле припомнил, что о смерти дяди она сообщила, но про похороны ни слова сказано не было.
— Нечего мертвяку вместе с живыми за стол садиться. Я ведь, Олежка, для государства умер. И свидетельство о смерти есть…
По его рассказу, дело сложилось следующим образом. Очнулся однажды дядя в морге. Лежит голый на металлическом столе, слева и справа, как он выразился, такие же мертвяки, только недвижные. Ну встал, перепугался, куда-то побежал, голос подал. Любой бы на его месте подал. Хорошо, служитель морга оказался человеком бывалым. Да и спирта у него нашлось немеряно. В общем, приняли они хорошо. Дядя на ногах остался, и даже одежонку себе смог отыскать, а служитель заснул. Тут и тетя Вика на такси подкатила, привезла во что одеться и дядю забрала. Из рассказа Николаича получалось, что он ей не звонил.
— Дядя Илья, а тетя как узнала, что ты живой?
— Живой? Да разве, Олежка, я живой? Неправильное слово. Я неумерший. А тете как не знать, если она меня и подняла. В полночь только на такси и приедешь, транспорт не ходит. Таксист меня за санитара принял, а служитель решил, что я ему по пьянке почудился. В общем, никто меня не искал. С тех пор вот и квашу помаленьку. А когда тоска заедает, то и не помаленьку.
Николаевич посмотрел на меня несколько протрезвевшими глазами и тихо сказал:
— Ложись спать, Олежка. А про наш разговор тете не говори. Скажи, спал я ночью беспробудно.
Проснулся я с несвежей головой. Дяди не было. По полу каталось несколько серых пузырьков, пахло кислятиной и перегаром. На кухне завтракал Игорь, поздоровавшийся со мной сквозь зубы. Я не обиделся. Он всегда был таким: угрюмый, неприветливый. Уже за тридцать, а так и не женился.
— А тетя Вика что, нездорова?
— Мать в ночную смену сегодня работает, на шинном. Деньги нужны. Дядино существование недешево обходится.
— Он что, все пропивает? — удивился я, настолько такое предположение не вязалось с обычным обликом дяди.
— Так ведь не только на водку приходится тратиться, чтобы он в могилу не лег, как то судьбой назначено. Это мать все смириться не может. Ты с ней лучше об этом не говори. Сделай вид, что ничего не заметил. Ну, запил мужик, и все, обычное дело. Ладно?
Тете Вале я позвонил из офиса, как только добрался. Работать, честно говоря, не хотелось совершенно. Слава богу, объем работы я имел возможность определять самостоятельно и отчитываться перед кем-то не требовалось.
— Илья Николаевич, оказывается, жив. Очнулся в морге, встал и пошел. Только свидетельство о смерти пока не аннулировано, — рассказывал я, уже сам чувствуя, что не могу правильно передать увиденное.
Как расскажешь о чувствах, вызванных серыми пузырьками, пропитавшем всю квартиру запахе и горестном унынии, сквозивших в словах дяди Ильи и Игоря? Как объяснишь то, что дверь в квартиру не запиралась, а хозяева совершенно не боялись ограбления? Не мог я передать и ощущения, охватившего меня, когда у подъезда поутру я увидал дядю в компании местных алкашей, собравшуюся вокруг стоящей на скамейке бутылки. На их лицах царило выражение совершенно по ситуации неуместной вселенской скорби, и лишь угощающий их Николаевич выглядел умиротворенным.
— То не жизнь, Олежка, — возразила спокойно тетя Валя, — человек живет, когда в теле его собственная душа присутствует. А душа Ильи его тело покинула и сейчас мечется бесприютно.
— Насчет души не знаю, а Илья Николаевич находится в своем уме и памяти. Пьет только, это есть, врать не стану.
— Тело его действительно движется, подняла его ведьма, смогла. Только жизнью это называть не след. Ты бы туда не возвращался, Олег. Оберег мой тебя от замогильного ужаса защитит, только телом Ильи понемногу овладевают твари незримые да неощутимые, против которых у живых защиты нет. Он и пьет, должно быть, чтобы самому себе живым казаться и продержаться среди людей подольше.
На эту просьбу я ничего определенного не ответил, а оберег обещался не снимать. Не прошло и часа, как запищал мой сотовый. На экране высветился номер тети Вики.
— Теть Вика, а Вы откуда мой номер знаете? — спросил я сразу, так как точно помнил, что никому в этом городе его не давал.
— Невелика хитрость разузнать. Приходи обедать, а то я тебя так и не видела.
— Да мне добираться через весь город, теть Вика. Слишком долго получится.
— Ничего не долго. На троллейбус не ходи, а как выйдешь, через дворы прямиком на улицу Чехова. Повернешь в сторону вокзала, и на первом перекрестке справа будет остановка. Дождись там 48-й маршрутки, она к нам по объездной ходит…
Отказаться я не смог, а маршрутка, и правда, домчала мигом. Тетя встретила меня на кухне. Пахло борщом, котлетами и еще разными приправами. На столе стояла стограммовая бутылочка водки.
— Сам спит у себя, мы вдвоем пообедаем, — тетя вела себя так, как будто жизнь текла по обычному руслу.
А я сразу углядел катающиеся по полу серые пузырьки, да и выглядела хозяйка до предела измотанной и преждевременно постаревшей.
— Что же у вас дверь постоянно не заперта? Не боитесь лихих людей?
— Вижу, ты на шее амулет таскаешь. Валентина Петровна дала? Вот через него ты и не чувствуешь ничего. Нет, не снимай, в этом деле я с ней согласна. Без него ты бы за полчаса здесь такого страха натерпелся, что пешком бы к себе в город рванул. А ведь тебе наша квартира не чужая. Чужаки здесь и двух минут не продержатся. К тому же моя и Игоря комнаты запираются на свои замки. А кто в зал сунется, тот вообще вряд ли ноги унесет.
Тетя опустила взор книзу, я проследил ее взгляд. Возле моих ног собралось с десяток беловато-серых пузырей, которые перекатывались, не решаясь ко мне прикоснуться. Вероника Александровна разлила водку по рюмкам.
— Давай, Олежка за встречу…
Я поднял рюмку, даже не думая о том, что мне еще работать. И чем интенсивнее я буду работать, тем быстрее смогу вернуться. Голова сегодня у меня была занята чем угодно, только не работой. Отхлебнув несколько ложек борща, тетя Вика спросила сварливым тоном:
— Должно быть думаешь, что у тетки от старости крыша поехала? Думаешь, я не догадываюсь, чего тебе Валентина Петровна наговорила, да и соседи? Ты ешь, не смотри на меня.
— С соседями я не разговаривал, — выдавил я из себя.
Борщ сразу встал поперек горла. Тетя Вика могла быть сварлива до невыносимости. Ведьмой ее звали многие; я полагал — в основном за это. Но лицо ее сейчас было, не как накануне ссоры, где она готовилась отстаивать истину и изливать гнев праведный. Жалкое у тетки было лицо, растерянное.
— Ничего не потерял, — буркнула Вероника Александровна. — Кроме того, что дядя Илья — зомби, а я подчинившая его себе ведьма, ничего бы не услышал.
Она всхлипнула, опустила глаза и быстро заработала ложкой. На второе были котлеты с жареной картошкой. То ли котлеты оказались хороши, то ли водка разбудила аппетит, но я охотно навернул их под квашенную капусту с луком. Тетя Вика сидела напротив меня, подперев голову руками, и умиленно смотрела, как я ем. Говорила она, не требуя ответов, как бы сама для себя. Скорее всего, так и было.
— У тебя, как у Игорька, образование техническое. Он меня понял, думаю, и ты поймешь. Нет и не бывает никаких договоров с дьяволом или демонами какими, как не существует и самого дьявола. Есть задачи, решаемые при соблюдении определенных условий. Одним из таких условий при далеко отставленном восстановлении жизни является подчинение возрожденного организма определенным силам. Происходит это подчинение не вдруг, и есть способы задержать его надолго. Годится даже простое пьянство, хотя я знаю и иные способы. Илья вполне самостоятелен в своем поведении, твердо помнит всю свою жизнь. Вечерами мы вместе телевизор смотрим…
Тетя шмыгнула носом, поднялась и отошла к плите. Когда она разливала чай, старалась глаз не поднимать. Я тоже отводил взгляд в сторону. В глазах у тети Вики стояли слезы.
— А дядя Илья, он знает, что его ждет? — я спросил, сам не зная, зачем.
Ответ был достаточно очевиден. Виктория Александровна только кивнула молча. После чая тетя, смущаясь, предложила мне зайти вечером. На ночлег она собиралась меня устроить к соседке снизу, одинокой пенсионерке, многим ей обязанной.
— Посидим вечером, поужинаем, вина выпьем. Тебе же на работе за каждый день отчитываться не надо, уйдешь сегодня пораньше.
Виктория Александровна в очередной раз продемонстрировала владение фактами, которые, по всей очевидности, знать она никак не могла. Действительно, ведьма. Другого слова не подберешь. Я снова согласился, обнадеженный возможностью ночлега в другом месте.
Как ни странно, но на работе я успел до вечера переделать кучу дел, вполне скомпенсировав и утреннее ленивое копошение и затяжной обед. Маршрутка в момент домчала меня в нужный район. На лестничной площадке щелкнула замком соседка, осторожно выглянула. Убедившись, что я намереваюсь направиться в тетину квартиру, осторожно позвала:
— Молодой человек! Вы туда по делу?
— Я племянник Виктории Александровны…, — дальше говорить смысла не было, ибо соседка поспешно дверь захлопнула.
Пожав плечами, я вошел в прихожую. На этот раз здесь пахло пряностями. Стол был накрыт в зале. На подоконнике в огромном канделябре горели источающие непривычный аромат свечи, как всегда, работал телевизор, на который никто не обращал внимания. Дядя Илья был в костюме, трезвый, но какой-то сонный. Игорь надел на футболку джинсовую куртку, а тетя щеголяла в парадном платье, увешанном украшениями от шеи до пояса. Больше было серебра, но и жемчуг с золотом также имели место быть. Главным блюдом на столе оказался фаршированный гусь, но и и без него любому чревоугоднику было чем заняться. Пили красное болгарское вино, впрочем, дядя предпочитал водочку.
Говорили все больше о моей и Игоря работе, о моих семейных делах. Дядя, мне кажется, вообще ни разу упомянут не был, хотя в разговоре участвовал на равных. Такая вот милая семейная встреча с горячо любимым племянником. Как ни странно, никакой неловкости я не чувствовал. Собрались родственники за столом, пьют, закусывают — все, как обычно. Нарушать сложившуюся гармонию я не решился. Так и расстались. Тетя отвела меня на пятый этаж, к Раисе Нафаиловне.
Та встретила меня приветливо, но сразу угостила меня кусочком хлеба с чесноком. Старушка стояла, внимательно глядя, как я употребляю чеснок, что привело меня в веселое настроение.
— Чеснок — старинная защита от вампиров. Нешто Илья Николаевич этим делом балуется?
— Пока он водку пьет, можно не бояться, — серьезно отвечала хозяйка. — А предосторожности лишними не будут. Участкового помнишь?
Истории этой я не знал, в чем и признался. Оказалось, едва вернувшийся с того света Илья принялся пьянствовать с местными алкашами, как на него нажаловались соседи. Участковый зашел к тете, о чем-то с дядей Ильей поговорил — минут пятнадцать, не больше — и вернулся на опорный пункт. Там его тело вскорости и обнаружили. Установить причину смерти сразу не смогли, образцы тканей отсылали в Москву. Выяснилось, что участковый умер от редкой тропической болезни, совершенно в наших краях неведомой.
— Никогда он за границей не был, а заразиться здесь не от кого. После того Илья в окошко и сиганул.
— Как в окно?!
— Да вот так, открыл окно и вниз прыгнул рано утречком. Прямо на асфальт. Ботинки порвал, подметки к подъезду отлетели, брюки в лохмотьях. А ему хоть бы что, ни синяков, ни царапин. С тех пор весь подъезд оберегается: кто связками чеснока, кто серебром или иконами, а кто каждую неделю заново квартиру освящает.
Хмель из моей головы сразу выветрился. Ай да тетя: ни слова о таких страстях не молвила. Ну, ведьма!
Больше никого из родственников я не видел: ни тетю, ни Игоря, ни нежданно воскресшего дядю Илью. Ночевал у Раисы Нафаиловны, съедая на ночь дольку чеснока, и развлекал одинокую старушку рассказами о работе. Виктория Александровна позвонила мне по сотовому только однажды. Странный был разговор — к себе она не звала, ни о чем меня ни просила. Да и голос у тети был необычный, шелестящий какой-то, и монотонный.
Командировка окончилась; вернувшись домой, я про дядю Илью молчал. Тем более, что меня о нем не спрашивали. Чего спрашивать об умершем? А заявить, что дядя жив, я не рискнул. Сам в том не был уверен. Расспросили меня о нем уже не родные. То есть родные, конечно, но только — органы. Родные правоохранительные органы. Встретили двое возле дома, показали удостоверения и, посадив в милицейскую машину, отвезли в прокуратуру.
В комнате напротив меня за столом расположился старший следователь прокуратуры Поветкин — он представился по всей форме и объяснил, что ему поручено допросить меня как свидетеля по уголовному делу — а также милицейский подполковник и тихий молодой человек в уголке. Эти двое не представились. Впрочем, они сидели молча, внимательно слушая.
— Гортова Виктория Александровна приходилась Вам тетей?
Приходилась? Я немедленно потребовал разъяснений и тут же получил их в полном объеме. Рассказывал следователь сухо и кратко.
Новый участковый задержал Илью Николаевича за распитие спиртных напитков в общественном месте и посадил в "обезьянник". К вечеру дядя протрезвел и слезно просил его выпустить, стращая страшными последствиями. Кричал, что как только протрезвеет, то за себя отвечать не сможет и пусть тогда все вокруг поберегутся. Милиционеры не испугались — они еще и не такое от пьяных клиентов привыкли выслушивать. А ближе к ночи, когда в здании оставалось немного сотрудников, в районе "обезьянника" раздались дикие вопли. Ринувшийся туда сотрудник остолбенел, увидев сломанную решетку и бредущую коридором жуткую тварь с окровавленной мордой. Все, видевшие эту тварь, категорически настаивали, что сходства с человеком в ней не было. Выпущенная в упор из "макара" обойма тварь не остановила.
Уцелевших спасло то, что тварь на второй этаж подниматься не стала. Покончив с теми, кто был на первом этаже и не догадался убежать, тварь толчком вынесла дверь и растворилась в ночном мраке. Через несколько минут прибыло поднятое по тревоге подкрепление.
— В райотделе погибло пять человек. У одного тварь оторвала голову, еще одного это создание разорвало пополам. Остальных она загрызла. Олег Васильевич, Вам плохо стало? — участливо спросил следователь, — может, водички?
— Нет, — я мотнул головой и кашлянул.
Ком в горле мешал говорить. Так вот о чем предупреждала тетя Валя! И ведь дядя Илья тоже знал! Дядя…
— Опергруппа немедленно выехала по месту жительства Ваших родственников. Тетю Вашу и двоюродного брата обнаружили в квартире. Мертвых. Тварь перегрызла им горло, а сама где-то спряталась. Свидетелей не нашлось, но в комнате Вероники Александровны наши сотрудники обнаружили записку. Погибшая предвидела такую возможность, и в записке указывала, где искать ту тварь, в которую обратился Илья Николаевич, и как с ней справиться. Знаете, это очень неожиданное средство, хотя оно всем известно. Обычный деготь, только использовать его надо днем, а ночью тварь неуязвима.
— Вам удалось ее найти? — голос меня не слушался, и я скорее прохрипел свой вопрос.
Тихий молодой человек налил мне воды из графина в стакан. Сунул стакан мне в руку и сел на свое место. А следователь тем временем рассказывал, как поднятые по тревоге сотрудники милицейских спецподразделений оцепляли промышленную зону на краю города, как спешно инструктировали группу захвата. Деготь для задержания взяли в комнате тети. Вряд ли, запасаясь им, она предполагала, что использовать его придется спецназу.
— Дождались светлого времени и прочесали указанный район. Тварь обнаружили в одном из пустующих складов. Деготь не подвел, она сразу утратила подвижность и ее выволокли под солнечные лучи. А там, — следователь с подозрением глянул на меня, будто подозревая в соучастии, — тварь сразу превратилась в разложившийся труп полугодовалой давности. В связи с этим происшествием тамошняя прокуратура поручила мне допросить Вас в качестве свидетеля. Вы ведь, кажется, недавно ездили в командировку и с Ильей Николаевичем виделись? Вот и расскажите нам об этом как можно подробнее.
Я допил воду из стакана и откашлялся. Ужас от услышанного понемногу отступал. В конце концов, чем-то таким и должно было кончиться, мне все вокруг именно об этом и говорили. И тетя Валя, и Илья Николаевич, и тетя Вика тоже… Игоря вот только было жалко, как и тех пятерых — в райотделе. Следователь ожидающе смотрел на меня, заправив лист бумаги в машинку.
— В город своей юности я приехал на рассвете. Площадь у вокзала…
Когда я подписал свои показания, подполковник милиции с довольным видом посмотрел на следователя:
— Ну, убедился?
Он попрощался со следователем, со мною и вышел. Тихий молодой человек вышел вслед за ним, не прощаясь. Следователь ободряюще взглянул на меня и пояснил, что милиционер радовался спасенной чести мундира. Оказалось, оперативники МВД и группа захвата сообщили сведения, которые, совпадая с моими показаниями, не получили подтверждения в ходе следствия.
— Почему они не подтвердились? — удивился я.
— Они не сумели ни одного свидетеля доставить в прокуратуру живым и вменяемым. Старушки у них срочно отправлялись в мир иной, бомжи и алкаши — кто в психушку с белкой, кто на тот свет. Два спецназовца застрелились, трое — погибли при исполнении накануне дачи показаний. Соседи Ваших родственников кто уехал, кто слег с инфарктом, кто под машину попал. А уцелевшие боятся рот раскрыть, все отрицают.
— Там свидетелей — полный двор! Несколько сот человек. Все — молчат?
Следователь потупился:
— Не все же из них знали Вашего дядю, Олег Васильевич. Сами рассудите. Нас только свидетели интересуют, а их и было десятка три.
Тут он сообразил, что и три десятка внезапно онемевших или умерших свидетелей произведут на меня очень уж удручающее впечатление и поспешил поправиться.
— Да и из них многие своими глазами ничего интересующего нас не видели. Операм вгорячах наговорили всякого, а в прокуратуре под роспись повторять уже не рискнули. Обычное дело. Так часто бывает. Не бойтесь, Олег Васильевич, Вы же в другом городе. Ну кто тут до Вас доберется?
Он поспешно опустил глаза и принялся скреплять бумажные листы между собой. А я припомнил катающиеся по полу серые пузыри и с пронзительной ясностью вдруг понял: они — доберутся.

Источник: К. Сатарин

Дата: Вторник, 19.04.2016, 05:20 | Сообщение # 46

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Пришла к нам моя тётя как-то в гости. Сели мы чайку попить, поболтать. Смотрю я на тётю, а она то ли задумчивая, то ли расстроенная. Стала я аккуратно выяснять, не случилось ли чего. Тётя меня заверила, что всё у неё в полном порядке и что она не в плохом настроении, просто не может выбросить из головы недавний странный случай, произошедший с её подругой. Мне стало интересно, и я попросила поделиться со мной этой историей. Вот что тётя мне рассказала:
— Прибежала ко мне позавчера подруга моя давнишняя, Тамара, вся не своя. Летом видимся мы редко с ней. Обычно на лето ищет она квартирантов — на одну пенсию сильно не проживёшь. Отдаёт им ключи, забирает деньги, а сама на дачу уезжает на природу. Куда ей ещё податься, одинокой? А тут она ко мне без звонка, вся не в себе прибежала. Успокоила я её кое-как, валерьяночки накапала и расспрашивать стала. Начала она мне рассказывать, что час назад к ней приходили три девушки-заочницы. Сессию сдавать приехали — вот и квартиру на месяц ищут. Тут им объявление Тамары подвернулось, позвонили они и попросились квартиру посмотреть для снятия. Тома их впустила, смотрит — все трое милые симпатичные девчушки. Даже цену им заламывать не стала, провела их по квартире, всё показала. Девочки сразу согласились въехать — институт в пяти минутах ходьбы, да и недорого. Потом в гостиной уже все тонкости с договором утрясли, Тамара деньги с них взяла, ключи отдала, подхватила сумки с кое-какими вещами и пошла к двери: «Ну ладно, девоньки, живите на здоровье. Поехала я на дачу — всё в вашем распоряжении». И тут одна девушка сказала ей: «Простите, а парень-то когда уйдёт? Вы сказали, что целиком квартиру сдаёте, мы же только что договорились». Тома удивилась: «Какой парень?». Девушка тоже в недоумении: «Как это какой парень? Ну вот же он, в прихожей…» — при этом она из гостиной рукой в прихожую показывала уверенно. Подруги стали подталкивать её локтём, а Тома покосилась на неё с недоверием: «Детонька, ты не заболела ли часом? Одна я живу, никакого парня нет тут и в помине. Кого ты там увидела?». У девушки был оскорблённый вид. Она сделала два шага от окна и показала пальцем в прихожую: «Ну, а это тогда кто, по-вашему, тут сидит на трельяже? Вон тот парень — чёрненький, в майке белой и трико? Он же не будет тут ночевать?». Подруги на неё посмотрели непонимающе, а Тома чуть не рухнула на пол, схватившись за сердце.
Я сказала тёте, что ничего не поняла. Что за парень, откуда взялся? Наверняка девушка либо просто цену сбивала, либо проблемы с головой имеет. Тогда тётя рассказала мне историю, что девять лет назад у её подруги Томы был красавец-сын. Волосы чёрные как смоль, а глаза голубые — девичья сухота. Однако характером был слабоват. Что-то приключилось у него, и он малодушно повесился в гостиной на крюке от люстры, оставив мать одну. Снимали его из петли в белой майке и трико. И, что характерно, вспомнилось, любил этот парень сидеть не в кухне, не в гостиной, а в прихожей на ящике трельяжа, так как там телефон стоял, и он часто по нему звонил.

Ардан_Мариц

Дата: Среда, 20.04.2016, 10:59 | Сообщение # 47

Преподаватель щитов и защит

Группа: Смотритель

Сообщений: 8206
За отличную репутацию!

Имущество: 29

Репутация: 46

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Хреновый из тети был некромант! Радушки бы ей в учителя)

Ф.И.О. Ардан Неллиан Мариц
Раса: человек
Класс: маг
Здоровье: 180
Сила: 125
Мана: 170
Интеллект: 115
Ловкость: 110

Дата: Среда, 20.04.2016, 17:02 | Сообщение # 48

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Ардан_Мариц, ишь кого вспомнил!

Элизабет

Дата: Суббота, 07.05.2016, 14:12 | Сообщение # 49

Дочь Дизгармони и Ардана

Группа: Горожанин

Сообщений: 2663
За Регистрацию

Заклинания

Имущество: 6

Репутация: 12

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Меня зовут Эндрю Эрикс. Когда-то я жил в городе под названием Нью-Йорк. Мою мать зовут Терри Эрикс, её имя можно найти в телефонной книге. Если сможете, найдите её, но не показывайте ей это письмо. Просто скажите ей, что я люблю её, и что я пытаюсь вернуться домой. Прошу вас.
Все началось, когда мне было примерно двадцать пять лет. Тогда я решил перестать брать с собой на работу рюкзак. Я решил, что я буду выглядеть гораздо взрослее, если не буду таскаться с ранцем, как какой-то школьник. Теперь мне, конечно, пришлось забыть про чтение в метро, ведь книги не помещаются в кармане. Я мог бы носить чемодан, но решил, что он не подходит тому, кто работает на фабрике. Слишком нарядно.
У меня был мп3 плеер, благодаря которому можно было убить время, но потом он сломался – стал вырубаться во время каждой песни. Теперь мне пришлось каждое утро без дела сидеть в поезде целых полчаса, которые, казалось, длились бесконечно. Единственным занятием было наблюдение за другими пассажирами. Я несколько стеснялся этого занятия и боялся, что кто-нибудь меня заметит за ним. Однако вскоре я обнаружил, что в общественных местах очень многие люди чувствуют себя так же неловко, как и я сам.
Люди всячески скрывали эту неловкость, но я научился видеть их насквозь. Я мысленно разделил их на несколько категорий. Среди них были непоседы, которые постоянно двигали руками, пытаясь расслабиться. Они то прятали ноги под сиденье, то высовывали их наружу. Эти типы были самыми нервными. Еще были лжеспящие, они занимали место и тут же закрывали глаза. Большинство из них, на самом деле, вовсе не спали. Люди, которые спят по-настоящему, вначале долго вертятся, к тому же постоянно просыпаются от громких звуков или во время остановок. Притворщики же просто сидят с закрытыми глазами до тех пор, пока поезд не достигнет их остановки. Были люди, которых я прозвал мп3-зависимыми, люди с лэптопами, люди, которые ездили в больших компаниях и старались говорить как можно громче. Были люди с мобильниками, у которых то ли было бесконечно много друзей, то ли они просто не могли заткнуться ни на минуту.
Очень скоро наблюдение за людьми стало скучным, но тут я обнаружил некую странность. Я заметил человека средних лет, шатена среднего роста и веса. Одет он был совершенно непримечательно. Собственно, эта непримечательность и показалась мне странной. У него не было никаких отличительных черт или характерных манер. Он, словно, пытался скрыться в толпе. Поэтому-то я и заметил его – я наблюдал за тем, как люди ведут себя в толпе, а он вообще ничего не делал. Он даже ни на что не реагировал. Наблюдение за ним напоминало мне просмотр документальных фильмов о жизни рыб. Они ничем не интересуются, ни на что не обращают внимания, даже не пытаются отвернуться. Этакое безмолвное присутствие.
Он был в метро каждый день. Прошло около месяца с тех пор, как я занялся наблюдением за людьми, прежде чем он попал в мое поле зрения. Это, наверное, потому, что мне не всегда удавалось оказаться в одном и том же поезде, и я далеко не всегда старался сесть в один и тот же вагон. Впервые я увидел его в понедельник, если мне, конечно, не изменяет память, и уже во вторник я увидел его снова. Он ехал в том же поезде и в том же вагоне, он даже сидел на том же самом месте. Просто излишняя педантичность? Он привлек мое внимание, и я решил проследить за ним в следующий раз. Человек был весьма подозрительным. Что бы ни случилось, он ничего не делал, просто сидел, без тени какого либо выражения лица. Однажды в вагон зашла женщина с ноющим ребенком и села прямо за ним. Он даже не нахмурился от возмущения, хотя тот ребенок был чертовски надоедливым.
К тому времени, когда поезд прибыл на мою станцию, я уже чувствовал себя неловко. Когда я выходил, мои руки тряслись, как будто у меня была ломка. Что-то с этим человеком было не так. Может, он какой-нибудь маньяк. Прикидывается тихоней, а сам хранит дюжину отрезанных голов у себя в холодильнике, причем, первая из которых принадлежит его матери.
Я начал часто бродить после работы, останавливаясь у киосков, неподалеку от станции метро, хотя я не собирался ничего покупать. За две недели я ни разу не оказался в том поезде, а может быть, просто садился в другой вагон. Во всяком случае, все это время я не встречал того человека.
Потом, в одно утро, я увидел еще одного человека, вызвавшего у меня все то же чувство тревоги.
Это была женщина, она выглядела так же непримечательно и незаметно. Когда я заметил её, меня охватило что-то вроде одержимости. Прежде, наблюдение за людьми было для меня всего лишь средством от скуки, теперь же оно стало своего рода религией. Я теперь уже не мог войти в метро или в автобус без того, чтобы осмотреть каждого и проверить, нет ли у него или у нее определенного списка черт, которые я сам же составил. Обычная одежда, без ярких тонов и этикеток, отсутствующее выражение лица, никаких случайных взглядов в окно или на других пассажиров. Ни вещей, ни сумок, ни аксессуаров. Этих людей я прозвал Странниками.
Я видел их далеко не каждый день, даже если учитывать то, что я стал ездить на метро чаще, чем мне было нужно. Тем не менее, они появлялись очень часто. Стоило мне только увидеть одного из них, как мое горло пересыхало, а ладони начинали потеть. Тот, кому приходилось выступать с речью, поймет, что я чувствовал. И хотя эти люди не обращали на меня ни капли внимания, мне постоянно казалось, что они наблюдают за мной. Я видел их каждый день, могли ли они не заметить меня?
И все же они не замечали меня, по крайней мере, не подавали виду. В конце концов, любопытство преодолело страх, и я решил проследить за одним из них. Я выбрал того, которого я встретил самым первым, того самого, который всегда сидел на одном и том же месте. Войдя в вагон, я сел позади него. Мы доехали до конца линии, после чего он встал и вышел. Соблюдая дистанцию, я следовал за ним, но он и не думал идти далеко. Странник сел на ближайшую скамейку, сохраняя все то же отстраненное выражение лица. Я стоял за углом и ждал, стараясь выглядеть как можно более естественно. Через несколько минут, подъехал очередной поезд. Он вошел внутрь и занял то же самое место. Мне не хватило смелости последовать за ним.
Он никуда не ехал! Просто катался в метро до конца линии, а потом ехал обратно. Зачем ему это было нужно? Этот вопрос не давал мне покоя всю дорогу, когда я возвращался домой. Я чувствовал, что не оставлю все это, пока не узнаю, что же происходит. Я был уверен, что за всем этим кроется что-то зловещее. В этих Странниках было что-то отталкивающее, чужеродное.
Я следовал за ним и на следующий день. Хотя бы раз в неделю, мы с ним совершали эти безмолвные путешествия. К определенному моменту я стал следить за этим человеком часами, пока последний поезд не останавливался около моего дома. Мы ехали с одного конца города на другой и обратно. Я уже не занимался наблюдением за людьми, я наблюдал за всего одним человеком. Больше никто меня не интересовал, хотя я порой замечал устремленные на меня удивленные взгляды. Несмотря на это, меня интересовал только один человек – Странник. Через неделю я потерял работу. Мой начальник был мягким и вежливым, но строгим. Он сказал, что я не сосредотачиваюсь, что моя работа не продуктивна. Собственно, я едва слушал его речь. В тот момент я думал только о своей новой работе, о моем наблюдательном посте. Что же делал тот человек, если он, конечно, был человеком, в то время, когда я не следил за ним. В тот день я в последний раз ушел с работы. Обычно я начинал свою слежку примерно в полшестого, он словно ждал меня. Если бы я только запомнил тот день получше! Был ли он солнечным? Наверное, был, ведь это произошло летом. Я мог бы пройтись по городу, встретить каких-нибудь хорошеньких девушек. Мог зайти в какое-нибудь кафе, покурить и выпить чашку капуччино, потом пойти домой и забыть к черту свою одержимость. Может быть, я смог бы найти себе новую работу и снова начать читать в метро и в автобусах.
Вместо этого, я стоял и ждал. Несколько поездов проехали мимо меня по обеим линиям, но я оставался на перроне до тех пор, пока не увидел Странника в окне одного из вагонов. Я вошел в поезд и обнаружил, что по коже у меня больше не ползли мурашки, руки не тряслись, сердце не билось как раньше. Это был первый раз, когда я сел прямо напротив него, так, чтобы он мог меня видеть. Узнает ли он меня? В любом случае, он не подавал виду, что вообще замечает меня. Мы так и сидели друг против друга весь день. Я едва сдерживал ярость, но все же мне удавалось оставаться таким же спокойным, как и он. Внутри же я был готов закричать на него. Реагируй на меня, ублюдок! Ты же видишь меня, я знаю!
Я не кричал, и мои молчаливые требования остались без ответа и в первое, и во второе, и в десятое путешествия. До самой ночи мы вместе выходили на каждой конечной остановке и ждали. Я сидел рядом с ним на скамейке, смотрел на него боковым зрением, но он по-прежнему не реагировал.
Наконец, мы отправились в наше последнее совместное путешествие. Я знал, что ночью поезда перестают работать. В это время я обычно упускал его из виду, ведь конечная станция находится далеко от моего дома, а автобусы перестают ходить почти в то же время, что и метро. Но в этот раз я решил, наконец, узнать, что же он делает, когда поезда не ходят. Я знал, что сейчас я, возможно, получу все ответы.
Поезд замедлял свой ход, и меня все больше охватывало волнение. Вагон пустел, и вскоре не осталось никого, кроме нас. Поезд остановился – последняя станция.
Странник оставался неподвижным. Двери вагона были открыты, я еще слышал шаги особенно медлительных пассажиров, покидавших станцию. И все. Радио в поезде подавало гудки, чтобы напомнить какому-нибудь соне, что мы достигли конечной остановки. Наконец, я снова услышал шаги. Кондуктор проходил мимо поезда, заглядывая в каждый вагон, чтобы убедиться, что он пуст. Я все также не спускал глаз со своего молчаливого компаньона.
Краем глаза я сумел увидеть кондуктора, когда он подошел к нашему вагону. Он посмотрел на нас и моргнул от удивления. Я ждал, пока он не заговорит, но он не произнес ни слова, просто слегка качнул головой и ушел. Впереди нас был еще вагон, я слышал, как кондуктор проверил и его, после чего поезд тронулся. Мы сделали петлю и остановились окончательно. В окнах я видел другие поезда, стоявшие по обе стороны от нашего.
И вот тогда он улыбнулся мне. Его губы лишь слегка скривились, я бы не заметил этого, если бы не изучал его лицо так долго. «Ну вот», сказал грубоватый баритон, - «мы прибыли».
Я хотел было ответить, но не смог. Мое горло совершенно пересохло. Меня наполнил ужас. Казалось, будто вся эта подземная пещера обрушилась на меня. Я прокашлялся и смог, наконец, спросить приглушенным голосом: «Кто ты?»
Он проигнорировал меня. Он просто встал, и двери вагона открылись. Тогда, к моему потрясению, он повернулся ко мне и сказал: «Выходишь?» Не дожидаясь ответа, он вышел на платформу, я поспешил за ним. «Говори со мной!» - кричал я. «Кто ты, черт возьми? Зачем ты ездишь целыми днями в метро?» Он не обернулся и даже не замедлил ход. Я не видел его лица, но догадался, что оно осталось безразличным к моим крикам. Я шел за ним, продолжая кричать, но вскоре понял, что это было бесполезно.
Мы шли по платформе, пока не дошли до железнодорожного узла, затем свернули. Наш путь освещался сверху, но я не видел, где он кончался. Поезда, стоявшие вокруг нас, казались бесконечными. Многовато поездов для одного города, так я подумал. Тогда я не придавал этому особого значения, хотя сейчас я думаю, мне следовало обратить на это побольше внимания.
Я точно не знаю, как долго мы шли. Раньше у меня были часы, но они сломались. В какой-то момент я достал свой мобильник, но в метро не было приема, и я видел только надпись Нет Сигнала. Странник останавливался то тут, то там, он заглядывал в каждый вагон на одну или две минуты и шел дальше. Я не сразу это понял, но вскоре до меня дошло, что вагоны были вовсе не одинаковыми. Их длинные ряды были похожи друг на друга, но стояло подойти ближе, и я замечал, что они некоторые из них были длиннее прочих, некоторые короче, некоторые имели несколько иную форму. Платформы, на которых сидит кондуктор, тоже несколько отличались друг от друга. Я не знал и не знаю, что он искал, но очевидно то, что в какой-то момент он это нашел, потому что мы снова свернули. Двери поезда открылись, когда мой невольный гид встал перед ними. Мы вошли и заняли места.
- Теперь-то ты можешь поговорить со мной? – спросил я. Ответа не было. Я устало вздохнул и принялся взвешивать за и против того, чтобы врезать ему, наконец, по морде. Вдруг зажегся свет, и поезд тронулся. Какого хрена?
Его лицо стало немного грустным, и он сказал: «Ты больше никогда не вернешься».
«О чем ты? Вернешься куда?» Опять молчание. Отмороженный мудила! Поезд разгонялся, двигаясь в направлении, противоположном тому, откуда мы прибыли. Через несколько минут, поезд замедлил ход, как будто мы приближались к остановке. Черты лица Странника обострились, впервые я почувствовал, что он смотрит на меня, а не просто в мою сторону.
- Сиди спокойно. Не привлекай их внимания.
Поезд остановился, двери открылись, и они начинали заходить. Не знаю, что я заметил раньше – странную одежду, слишком длинные руки, настолько, что пальцы волочились по земле, черные глаза на треугольных лицах или синевато-серый цвет их кожи. Мои глаза видели все эти вещи, но мой мозг отказывался их воспринять. Когда же он их все-таки воспринял, я еле сдержал крик, готовый вырваться из моей глотки. Мое сердце было готово разорваться на куски. Все мое тело было подобно натянутой гитарной струне. Голово закружилась, и меня стошнило. Я успел захлопнуть рот и проглотить свою рвоту, не знаю, как у меня это получилось. Про себя я повторял слова Странника: Сиди тихо, не привлекай внимания.
Тот день я помню очень смутно. Мы ехали в вагоне назад и вперед, сидя тихо, без какого-либо выражения лица. Это длилось часы, а, может, дни. Эта линия казалась намного длиннее, чем та, на которой я встретил Странника. Окружавшие нас мерзкие твари не обращали на нас ни малейшего внимания, хотя мы явно выделялись среди них. Я был настолько напуган, что когда мы вернулись в депо, я расплакался. Я лежал на полу и рыдал, Странник же бесстрастно смотрел на меня.
Когда я снова смог контролировать себя, я посмотрел на него с мольбой. «Верни меня домой», сказал я хриплым голосом, - пожалуйста.
- Не могу, - сказал он. – Не знаю, который из этих поездов идет туда, если такой здесь вообще есть. Он встал и вышел на платформу, я тут же последовал за ним. Он повернулся и сказал: «Думаю, ты уже достаточно находился за мной».
Ярость, прежде подавленная страхом, снова закипела во мне. Я схватил его за плечи и закричал: "«Гребаный сукин сын, что ты натворил!? Верни меня домой!» Он не реагировал на меня, и вскоре мой гнев ослаб. «Пожалуйста», - просил я, - «Помоги мне вернуться домой».
- Так не получится, - сказал он. – Если мы останемся вместе, им будет проще нас заметить. Иди своей дорогой. Будь тихим и невзрачным, тогда они будут думать, что ты один из них.
- Как ты мог так поступить со мной? Зачем?
- Так было надо, - его лицо снова погрустнело. – Тебе тоже придется. Иногда бывает так, что застреваешь. Он смахнул мои руки со своих плеч и повернулся, чтобы идти. Я упал на колени, чувствуя себя слишком обессиленным, чтобы идти за ним. У железнодорожного узла он повернулся, сказал мне: «Прости» и исчез.
Еще долго я оставался на месте и плакал. Когда во мне не осталось ни слезинки, я свернулся калачиком и ненадолго заснул. Когда я проснулся, мой поезд уехал развозить синевато-серых тварей по их неведомым мне делам. Впрочем, сама мысль о том, чтобы я вернулся к ним, была мне противна.
Я пытался вернуться туда, где началось мое путешествие, но я не имел ни малейшего представления о том, куда мне идти. Я бродил час, а, может быть, больше. В конце концов, я нашел поезд, который казался мне знакомым. Наверное, мне просто очень хотелось верить в то, что этот поезд выглядел знакомым. Когда я подошел к дверям, они открылись, и я занял место. Я не был особенно верующим, но сейчас я молился, как самый искренний христианин. Поезд остановился, и на мгновение я подумал, что я спасен. Люди! Человеки! В тот момент я был самым верующим человеком в мире!
Потом я посмотрел на их глаза. Особенно на третий глаз, который был у каждого из них в середине лба. Пошел ты, Господи, - подумал я.
Надо сказать, они были не так отвратны, как их предшественники. Третий глаз мигал независимо от двух других, и это вызывало омерзение. Когда кто-то из них смеялся, улыбался или что-то говорил, я не мог не заметить того, что их зубы были острыми, кривыми и покрытыми желто-зеленым слоем грязи. Но я научился быть осторожным и избирательно слепым. На секунду я даже смог представить себе, что я был дома. Однако один из них вошел в поезд с бутербродом в руке, и тут я вспомнил, что все это время я не ел и не пил.
Я решил найти какой-нибудь еды на следующей конечной остановке. Не знаю, почему я ждал конечной остановки, но она казалась мне очень важной. Я добрался туда и еле сумел заставить себя выйти. Я никогда не видел, чтобы Странник покидал подземку, я также не видел, чтобы он ел или пил. В любом случае, у моего желудка не было времени на размышления. Я сделал свое лицо как можно более нейтральным, пока не добрался до нужной станции. И вот тогда я по-настоящему запутался.
Я хотел найти эскалатор, лестницу или что-нибудь подобное, но я не видел ничего, кроме многочисленных отверстий в полу, в стенах и в потолке. Они напоминали мне огромный пчелиный улей. Что делать? Прыгнуть в одно из них? Все это казалось мне совершенно бессмысленным, пока кто-то не прошел мимо меня. Он парил над полом, а потом перелетел через меня. На секунду он нахмурил брови, но что-то явно помешало ему узнать во мне инородное существо. К сожалению, я не умел летать, а это, по всей видимости, было необходимо для нормальной жизни в этом странном мире. Ругаясь, я пошел назад в туннель.
Я был зол, растерян и голоден. Меня бросили на произвол судьбы, и если это был не ад, то, можно сказать, это было вдвое глупее и втрое бессмысленнее, чем ад, вне зависимости от того, как он на самом деле выглядит. Я был не в лучшем расположении духа, и это объясняет мою следующую ошибку. Обычно, когда я нахожусь в метро или в другом подобном месте, я внимательно смотрю по сторонам, каждый знает, что когда выходишь из- за угла, у тебя есть достаточно большие шансы в кого-нибудь врезаться. Так со мной и случилось. Я врезался в какую-то женщину и упал на пол. Недолго думая, я произнес те же слова, которые сказал бы в такой ситуации любой ньюйоркец: «Твою мать! Смотри по сторонам, сука тупая!»
Я осознал свою ошибку раньше нее. Её глаза стали какими-то удивленными и растерянными, когда же она заметила меня, они наполнились ужасом. Она отскочила, точнее, отлетела от меня и издала что-то, напоминающее крик. Этот звук был очень странным, но я понял его назначение. К нам тут же повернулись десятки трехглазых инопланетных голов. Я вспомнил про их острые зубы и тут же бросился бежать. На станции не было поезда, но был проход вдоль туннеля, как видно для ремонтников. Я вбежал внутрь на полной скорости и бежал, как ужаленный, пока кончательно не выдохся. Я оглянулся: туннель был изогнутым, так что я не видел свет, но меня никто не преследовал, это было очевидно. Это, впрочем, не означало, что я был готов идти назад.
Я еще долго бродил в темноте. Наконец, я подошел к небольшому отверстию в стене и остановился передохнуть. Голод, усталость и отчаяние оставили меня совершенно опустошенным. Я был готов снова расплакаться, больше я ничего поделать не мог. Я сел, опираясь об стену, и представил себя, избивающим Странника кувалдой. Этот образ был весьма расслабляющим.
Где-то в темноте пробежала крыса. В другой раз, я бы топнул ногой, чтобы отогнать её, но сейчас я не сделал и этого. Бешенство и прочие инфекции казались божьим благословением по сравнением с бесконечным путешествием по параллельным мирам. Когда она снова подползла ко мне, я снова не стал её отгонять. Мне было просто плевать, даже тогда, когда она прижалась к моей ноге. Потом мимо моего убежища проехал поезд, и в свете его огней я увидел то, что я принял за крысу.
Оно было похоже на крысу, но оно также было похоже на паука. Если бы кто-то скрестил этих двух животных, наверняка получилась бы тварь, столь же мерзкая, как и та, что терлась об мою ногу. Я вскрикнул, вскочил с полу и пнул её, как футболист. Тварь ударилась о противоположную стену, и я смотрел на её последние дергания, пока последний вагон не проехал, и снова не наступила тьма.
В темноте меня посетила ужасная мысль. Я пытался избавиться от нее, но я был голоден, и не было никакой гарантии, что мне удастся найти какой-нибудь другой еды в этом месте. Единственным вариантом был крысопаук. Я сдерживался, как мог, но вскоре брезгливость уступила голоду. У меня была зажигалка, но развести костер было не на чем. Я снял мясо с костей и немного подержал его над пламенем, но это не сильно помогло. Вкус был отвратительным, еще отвратительнее, чем я себе представлял. С тех пор мне часто приходилось есть достаточно странные вещи, но ничего поганее крысопаука я не припомню.
Вот так я и стал Странником. Вначале, мне очень трудно давалось та безликость, которую удавалось постоянно поддерживать остальным. Впрочем, камень, брошенный в реку, через какое-то время потеряет свои углы от ударов течения. Со мной случилось то же самое. Лишения, которые я пережил в параллельном мире, сгладили все мои черты. Я вышел из темноты туннеля опустошенным и хладнокровным, таким же, как человек, который привел меня сюда.
Однако это было не самым худшим. Худшее случилось позже, когда я впервые застрял. Странник предупреждал меня об этом, но я был не в том состоянии, чтобы внимательно к нему прислушаться. Однажды когда я приехал к концу линии, меня попросили покинуть поезд. Тот мир был одним из более или менее похожих на наш. Хотя местные жители были оранжевыми и горбатыми, в остальном, они были вполне нормальными, особенно если учитывать, что до этого я побывал в мире безносых ожиревших шестигрудых гермафродитов. По сравнению с ними, оранжевые были просто красавцами.
Сперва я подумал, что кондуктор обращался к кому-то другому, но потом я заметил, что кроме меня, в вагоне никого не было. Мало того, я понимал его. Оранжевые горбуны не говорили по-английски, но я понимал каждое слово. Когда я встал на ноги, все прояснилось. Я не мог выпрямиться. Я был горбатым, и, судя по отражению в окне, оранжевым. Теперь я понял смысл того, что сказал Странник. Застрять – значит, по той или иной причине, оказаться запертым в их мире и выглядеть, как они. Это было бы удобно, если бы я хотел покинуть станцию, в обычном состоянии, это возможно, но требует огромных усилий. Некоторые параллельные миры настолько сильно отличаются от нашего, что различия становятся просто невыносимыми.
Итак, я вышел из метро, потому что понимал в ту ночь мне не вернуться в центральное депо (так я прозвал то место, где стояли бесконечные ряды поездов). Не удалось мне вернуться и на следующую ночь. Я решил остаться здесь на какое-то время, хотя и понимал, что оно никогда не будет моим домом. Эти существа выглядели совсем, как я, но их культура была совсем другой. Даже те миры, что похожи на наш, таили в себе опасность. В одном из таких миров мне пришлось усвоить, что жест, который обозначает для нас приветствие, для местных является ужасным оскорблением. Настолько ужасным, что меня избили до полусмерти под ободрительные взгляды толпы.
В любом случае, даже если бы я смог приспособиться к этому месту, я этого не хотел. Я хотел только одного: вернуться домой или, по крайней мере, найти того Странника, который меня сюда затащил. Его бы я с удовольствием прикончил.
Я решил продолжить свой путь. В то время я не знал о еще одной опасности, подстерегавшей меня в этом мире. Один из них заметил меня и принялся следить за мной. Я сделал все для того, чтобы убедить его в том, что я не замечаю его, но это, похоже, не помогло. Я разрывался между желанием предостеречь его и стремлением поскорее убраться из этого проклятого мира незамеченным.
Однажды ночью мой наблюдатель последовал за мной до конца линии. У него, как видно, не хватило духу сидеть прямо напротив меня. Как только поезд остановился на конечной станции, он выскочил из вагона. Я ждал в надежде, что кондуктор не заметит меня, но тщетно. Я вышел из вагона, и поезд умчался без меня. Когда я выходил из-за угла, на меня напал тот молодой человек, который следил за мной. В руке он держал острый кривой нож. Он хотел застать меня врасплох, не зная, сколько времени я провел в чужих мирах. Мои инстинкты сработали безупречно.
Мы долго дрались, но потом мне удалось выхватить у него нож. Я сам не заметил, как он оказался у него в горле. Я не хотел его убивать, я помню, как я кричал: «Зачем, зачем ты следил за мной, придурок!» Я покинул место преступления, но на следующий день вернулся. Вернулся, чтобы сесть в первый же утренний поезд. Ночью я прибыл на конечную станцию. На этот раз, кондуктор не заметил меня. Так я понял, что если хочешь вернуться в центральное депо, надо или убить его, или взять с собой, как это сделал мой Странник.
Я снова был невидимым, но при этом оранжевым и горбатым. Таким я оставался до тех пор, пока снова не застрял. Тогда мне снова пришлось пойти на убийство. На этот раз я напал первым. Я мог бы увести её с собой, но я не хотел, чтобы она разделила мою участь.
Иногда я думаю о моем Страннике. Интересно, откуда он, как он изначально выглядел? Знал ли он, что ему было достаточно просто убить меня, чтобы вернуться? Как поступают другие странники? Я встретил нескольких из них, но ни разу не решился спросить их об этом. Они и сами меня не спрашивали, как видно, эта тема считается запретной.
Я уже сбился со счету, сколько человек я убил. Недавно, я принял решение покончить со всем этим. Перед возвращением в центральное депо, я набрал как можно больше бумаги, чтобы написать эту историю. Я написал её в нескольких экземплярах и разложил их по разным поездам. Сотни посланий в бутылках, брошенных в море стальных рельс. Это просьба, а также предупреждение.
Моя просьба проста: найдите, если сможете, мою мать и солгите ей. Не беспокойтесь, это будет ложь во спасение. Скажите, что я люблю её, что я изо всех сил пытаюсь вернуться домой. Пусть это успокоит её, даст ей надежду. Я бы и сам хотел в это верить.
Теперь, мое предупреждение. Вначале я был чем-то вроде Одиссея, мечтавшего вернуться в родную Итаку. Со временем я понял, что это не совсем точное сравнение. Я странствую не по морям, а по бесконечным туннелям лабиринта. Кто-то создал этот лабиринт и установил в нем свои правила, которым я вынужден неукоснительно следовать. Я стал скорее Тесеем, чем Одиссеем, но недавно я понял, что здесь я играю несколько иную роль. Даже если мне удастся вернуться домой, я не смогу вернуться к нормальной жизни. Пути назад нет: жизнь странника захватила меня, и я уже никогда не прекращу свои скитания.
Однако, в этом стальном лабиринте, я играю роль вовсе не Тесея, а Минотавра. Однажды вы встретите меня в метро, вы узнаете меня по немому, отрешенному взгляду, по отсутствию внешних признаков, багажа и тому подобному. Прошу вас, не следуйте за мной, идите прочь забудьте обо мне. Если вы все же решите идти за мной до конца линии, то я заранее прошу у вас прощения.
Вeдь в этом случае, у меня просто не будет выбора.

Автор: Caliban

Имя: Элизабет Мариц
Раса: эльф-вампир-кицуне
Здоровье: 100
Мана: 100
Сила: 25
Интеллект: 52
Ловкость: 25
Особенность: лисий хвост

Дата: Суббота, 14.05.2016, 11:31 | Сообщение # 50

Правительница Тающего Города

Группа: Хранитель

Сообщений: 1326
За отличную репутацию!

Заклинания

Имущество: 4

Репутация: 59

Статус автора: в реале

— Это она? — спросила Джой.
— Да, — ответил Рик. Его белобрысые волосы серебрила луна. — Она самая. Хижина с призраками.
Джой внимательно посмотрела на низкое бревенчатое строение, и ей внезапно стало зябко.
— Нет там никаких призраков, — жалобно сказала она. — Ты просто пугаешь меня. Ты так любишь меня пугать.
— Клянусь, говорю чистую правду, — торжественно произнёс Рик, но в его глазах она заметила лукавство. — Ты знаешь, почему эту ночь называют самой шумной ночью сентября?
— Нет.
— Так я тебе расскажу. Это было двадцать лет назад. Тогда эта хижина была совсем новенькой. Здесь обычно останавливались охотники, которые собирались идти на дичь в окрестных лесах. А ещё это место любили молодые парочки вроде нас. Они назначали на этой поляне ночные свидания. Говорят, эта невзрачная хибарка видала много поцелуев. Ну и кое-чего поинтереснее тоже, — Рик хихикнул.
— Перестань, — одёрнула его Джой. — И что же случилось?
— Одним не очень хорошим сентябрьским утром всё это кончилось, потому что в хижине нашли тело молодой девушки. Она была убита, причём крайне жестоким образом. Её изнасиловали, отрезали кисти рук и стопы, а потом и вовсе выпотрошили живот. Она истекла кровью.
Джой похолодела с головы до ног:
— Какой ужас! Зачем ты это мне рассказываешь?
— Ну, так гласит история, — Рик пожал плечами. — Убийцу, кстати, так и не нашли. Но говорят, что с тех пор каждый год в ту самую ночь, когда произошло это жуткое преступление, из этой хижины доносятся крики умирающей девушки. Потому-то и прозвали эту ночь самой шумной ночью сентября.
— Ты всё это только что выдумал.
— Вовсе нет. Неужели ты не слышала эту легенду? В нашем городке все о ней знают.
— Нет, не слышала, — Джой отвернулась от страшной хижины. — Рик, давай уйдём отсюда, вернёмся в город. Если бы ты сразу сказал мне, зачем позвал меня сюда, я бы ни за что не согласилась прийти.
— Брось, это же интересно! Давай пойдём в хижину, пощекочем нервы. В ней давно никто не бывал.
— Что там может быть интересного? — возмутилась Джой. — А если та бедная убитая девушка опять начнёт кричать? Я не хочу даже думать об этом!
— Но это всего лишь страшная легенда. Ты же не веришь в эти россказни? Может, кого-то тут и правда убили, но чтобы жертва кричала каждый год в одну и ту же ночь?.. Враки. Пойдём!
Он схватил Джой за запястье, но она вырвалась:
— Рик, ну не надо. Мне страшно.
— Страшно, а ещё интересно, держу пари.
— Ни капли. Здесь просто жутко.
— Ну, как знаешь, — он махнул рукой. — Я-то в любом разе собираюсь войти в эту хижину, раз уж пришёл в такую даль. А ты, если хочешь, может остаться тут одна…
— Нет! — воскликнула Джой в отчаянии, представив, каково ей будет, когда она будет стоять без спутника на этой мрачной опушке. — Ну ладно, я пойду с тобой. Но не вздумай меня пугать, я и так на пределе. Хорошо?
— Хорошо, — с подозрительной лёгкостью согласился Рик.
Они медленно пошли к хижине — Джой была так напряжена, что еле переставляла непослушные ноги. Вблизи строение выглядело внушительнее, чем казалось издалека. Брёвна стен почернели от времени. В хижине было одно окошко рядом с дверью — Джой не отводила от него взгляда.
— Рик, ну давай вернёмся, — простонала она в напрасной надежде.
— Да не бойся ты, — он бодро взялся за ручку двери и потянул на себя. Ржавые петли повернулись с душераздирающим скрипом. Джой едва не вскрикнула.
Рик просунул голову в проём двери:
— Эй! Есть тут кто-нибудь? У вас гости!
— Прекрати!
— Хм-м, а тут довольно уютно, — сказал Рик. — Всё очень неплохо сохранилось. Столик, стулья… Глянь, вон деревянный топчан в углу. Говорят, на ней и обнаружили девушку. Ну, то, что от неё осталось…
Он церемонно распахнул перед ней дверь. Дрожа всем телом, Джой всё же сделала усилие и дошла до порога. Лунный свет освещал небогатое убранство хижины. И правда, тут был и стол, и топчан. Джой тут же показалось, что на топчане видны безобразные тёмные пятна, но это наверняка игра её воображения…
— Сюрприз! — Рик толкнул её в спину. Чтобы не упасть, Джой машинально сделала два шага вперёд, оказавшись в хижине. Дверь тут же захлопнулась за её спиной с умирающим криком. Тьма сомкнулась вокруг неё.
— Рик! — она панически обернулась и толкнула дверь. Она не поддавалась.
— Что за шуточки? Рик, выпусти меня, мне страшно!
Он не отвечал. Джой забарабанила по шероховатому дереву руками:
— Рик, прошу тебя!
Тишина. Джой подумала, что сейчас умрёт от страха. На глазах выступили слёзы, и она закусила губу, чтобы не зарыдать. Нет, Рик не может поступить с ней так жестоко! Пускай она всегда терпела его глупые и жестокие шуточки, но на этот раз всё зашло слишком далеко!
— Рик, если ты сейчас же не выпустишь меня… — она осеклась.
Сзади.
Нет, этого не может быть. Глупая страшилка. Никто здесь не умирал.
Обернись.
Она здесь одна. Нет тут никого, кроме Рика, который подпёр спиной дверь и заходится в своём дурацком беззвучном хохоте. Это всего лишь старая пустая хижина. Четыре стены, один потолок.
Но этот запах… горький, солоноватый…
Джой живо представила, как оборачивается и видит в полутьме тонкий силуэт, распластанный на топчане. Как мёртвая девушка пытается встать, опираясь на свои несуществующие кисти. Как она ползёт к нему на коленях, потому что её стопы отрезал убийца. Нет, не отрезал — отпилил. Отпилил, невзирая на все мольбы и крики, орудовал ножовкой и смеялся, смеялся, смеялся без звука…
Джой зажмурилась. Её голова пошла кругом. Откуда ей знать, как именно это происходило?..
За дверью раздались шаги — видимо, Рику надоело подпирать дверь, и он отошёл назад. Но Джой осталась на месте, не спеша выпорхнуть на желанную свободу.
— Ну, как тебе? — насмешливо спросил Рик.
Джой молчала.
— Обожаю этот момент, — сказал он.
Опять шаги — он пошёл вперёд. Джой панически стала шарить по двери в поисках ручки, чтобы не дать Рику открыть дверь. Ручка быстро нашлась, но Джой почему-то никак не могла за неё ухватиться. Пальцы не повиновались, будто их у неё и нет…
— Мамочка, — она отпрянула назад. — Не заходи, не открывай её, не смей!
Он открыл дверь, и мягкое сияние луны опять залило тесное строение. Рик высился в дверном проёме безликим чёрным силуэтом.
— Моя маленькая девочка напугана? — ехидно спросил он.
— Что происходит? — пролепетала Джой, прижимаясь к стене. — Почему я… ты… не понимаю.
— А ты посмотри на себя.
Она не хотела этого делать, потому что уже догадывалась — знала, что увидит. Но всё равно покорно опустила взгляд и увидела свои руки — бесполезные отростки без кистей. В животе разверзлась рваная вертикальная дыра, из которой свисали внутренности. А ноги…
— Нет, — прошептала она. Колени подогнулись, и она сползла на пол.
— Я люблю эту ночь, — Рик вошёл в хижину. — Единственная отрада в моей никчемной жизни. Знаешь, это своего рода подарок судьбы — пусть мне приходится по десять часов в день вкалывать у станка на фабрике, но я всегда знаю, что раз в году у меня будет знатная ночь. Снова и снова приходить сюда, как двадцать лет назад, и находить тебя — такую же глупенькую и наивную, ждущую на опушке меня, своего ненаглядного красавчика…
Он повернул голову, и Джой увидела, что Рик вовсе не белобрысый, а седой. И всё лицо было в глубоких морщинах. Как она это не замечала? Он же совсем старик…
— Не надо, — попросила она, соединив изувеченные руки на груди. — Оставь меня в покое. Хотя бы в этот год. Пожалуйста…
— Ну уж нет, — Рик ухмыльнулся и закрыл дверь хижины. — Это моя ночь, и я собираюсь получить своё веселье сполна.
И холодную ночь вновь сотрясли девичьи крики, доносящиеся из одинокой хижины на лесной поляне. Путники, чей слух уловил эти жуткие звуки, боязливо оглядывались и спешили домой, чтобы поведать своей семье у камина страшную легенду о самой шумной ночи сентября.

Дата: Воскресенье, 22.05.2016, 17:57 | Сообщение # 51

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

***

Сообщение отредактировал Dizgarmony - Воскресенье, 22.05.2016, 18:01

Дата: Воскресенье, 22.05.2016, 17:57 | Сообщение # 52

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Объявления
1.
— Ну что, уезжает она?
— Да, сегодня с утра.
Уезжает – значит, можно будет придти сегодня к Серому и тусить у него всю ночь. Его друзья давно ждали, когда его мама поедет к другу в другой город – ибо только у Серёги был такой огромный и просторный дом, где можно было спокойно врубить новейшую акустику и не бояться участкового.
— Пацаны, уезжает! – крикнул звонивший, Антон, тем, кто, судя по всему, стоял рядом с ним. Послышались крики одобрения.
— Не радуйтесь, надо ещё обьяву разместить, что мы гроб продаём…
Под гробом именовался, разумеется, не деревянный фрак, а холодильник, который оказался не нужен – купили новый, а старый выбрасывать жалко.
— Разместим, не очкуй. Так мы приходим?
— Да, давайте. Часам к 11.
— Лады.
Собственно, день Серёги прошёл в нахождении и прятании всех вещей, которые могли быть поломаны, утащены или неправильно использованы его друзьями в количестве трёх штук и девушек в количестве четырёх – зависнуть первокурсники собирались на всю ночь – отметить окончание лета 2011 года.
И вот, на часах пол одиннадцатого – сначала телефонный, а потом и дверной звонок. Пришли друзья и принесли с собой, пиво, веселье и хорошее настроение. Сразу же было включено музло, пиво розлито по стаканам – кто-то принёс виски, разные закуски – в общем, началась обыкновенная лёгкая попойка, которая продолжалась бы всю ночь, если бы Серый не напомнил своим чересчур разгулявшимся друзьям о том, что пора бы исполнить приказание его матери – всё-таки написать нужные объявления и расклеить их с утра по городу.
Неуёмная молодёжная фантазия нашла, наконец, способ излиться наружу.
— Ха, продам холодильник, набитый человеческим мясом, – сказал Антон и протянул Серёге объявление.
— Еблан, – коротко ответил тот, увидев, что он так и написал, – давайте хернёй не страдайте, а работайте, негры.
Но негров уже было не остановить – написав нужное количество бумажного спама, они начали давать выход своей буйной фантазии.
— Продам ногу за секс с нашей молоденькой преподшей, – и пара бумажек уже лежала перед Антоном, который посчитал это дико смешной шуткой.
— А может, не надо так? – спросила одна из девушек, которая была очень суеверной, её звали Марина.
— Да забей ты, я не причём, я просто разместил объяву.
Народ поржал и подключился к действу. Саняга решил продать свою “пустую голову в качестве отличного резонатора” за тысячу долларов, Вася – предложил свою жизнь, потому что она ему нахуй не нужна. Девчёнки тоже не отставали – одна, Вика предложила обменять жизнь за любовь всей своей жизни… Остальные тоже отписались в подобном духе.
Когда Антон протянул ручку Серёге, тот начал колебаться… На него, полупьяного, произвела сильное впечатление интонация Марины, когда она предупреждала Антона об опасности, но чтобы не показаться смешным, он взял в руки ручку и написал: “Продам свою душу дьяволу за какой-нибудь дар”, чем вызвал смех и похвалы за изобретательность.
— Пойдёмте расклеивать, что сидим-то… – сказал Антон, чем заставил Сергея встрепенуться:
— Сейчас?
— А когда, к утру мы будем уже никакие, да и дары бога Джа пока ещё никто с повестки дня не снимал…
Ребята оделись и вывалились на улицу, несмотря на поздний час. Всего полчаса – и все объявления расклеены, включая шуточные.
2.
Сергей с трудом разлепил глаза… Было то состояние, когда кажется, что в мышцах залит свинец, и каждое движение даётся с трудом… Что-то они вчера делали… Смеялись, орали, ещё смеялись, призывали Сатану, пили, курили, кто-то убежал блевать, вызвав новую порцию смеха. Да, неплохо покутили, раз он нашёл себя в ванной.
На часах было десять-тридцать. Друзья ещё спали. Все, кроме Антона, который, как сказал Сергею разбуженный им Вася, ушёл по делам после звонка на мобильник. Ладно, хрен с ним, сейчас бы попить… и поесть! Народ в комнатах постепенно приходил в себя и стекался в кухню. На стол были извлечены съестные припасы, которые кампания начала быстро поглощать.
— Нужна добавка… – сказал Вася, выразительно посмотрев на Сашу, который у них был ответственным по продовольственной части и постоянно бегал то за едой, то за напитками.
— Бля… – пробормотал он, вздохнул, потянулся и двинулся к выходу, чтобы сбегать в магазинчик напротив дома.
Когда он ушёл, ребята стали потихоньку приходить в себя после вчерашнего. Точнее сказать, уже сегодняшнего.
— Сколько выпили? – спросила Вика.
— Сколько скурили, важнее.
— Скурили дохуя.
— Ну и правильно, последняя неделя, как-никак.
На этом разговор и закончился, так как все чувствовали слабость и особо общаться не хотели. Сергей с Васей вышли в коридор, чтобы покурить. Когда в молчании они уже скурили по полсигареты, у Васи зазвонил мобильник.
Сергей краем уха услышал, что кто-то восторженно кричит что-то Васе, судя по всему, это был Саша.
— Ну так двигай сюда, – сказал Вася в трубку.
Ему что-то прокричали в ответ тем же весёлым голосом, и Вася положил телефон в карман.
— Прикинь, Саняга деньги нашёл.
— Много?
— Говорит, пачку.
— Бля, везёт же дуракам.
Друзья посмеялись и вернулись обратно к остальным, чтобы донести радостную весть, что теперь можно накуриться и набухаться на порядок сильнее, чем сегодня.
— Оно-то понятно, только где он шляется? – произнесла Вера, развалившись в кресле в зале, куда все плавно переместились.
— Свалил походу с баблом, – предположил кто-то, и Вася позвонил на мобильник друга. После почти 10 секунд дозвона никто не ответил.
— Походу правда.
— Да ну, он же знает, что мы с ним общаться перестанем за такую крысу.
— Но молчит же. Может, мобилу на радостях выкинул? Меняет?
Неожиданно телефон за звонил – от внезапности звонка Вася уронил телефон на пол, поднял его, снял трубку и алёкнул.
На том конце ему что-то долго говорили – ребята заметили, что Вася изменился в лице, спросил “Где?”, кивнул, попрощался и завершил вызов.
— Кто это был? Что случилось?
— Звонил врач из неотложки… Саню сбил поезд – перебегал через линии, на радостях, наверно, не заметил поезда, машинист отреагировать не успел. В четвёртой больнице в морге. Позвонили по последнему номеру.
Повисла тишина. это было нереально. Пять минут назад их друг дышал жизнью, несколько чесов назад – веселился и тусил вместе со всеми. А теперь его нет.
— А ты не пиздишь? Да они нас разыгрывают, ребят! – крикнул Артём.
В комнате стало шумно, но шум утих, потому что Вася не смеялся, не кричал “Аха, раскусил!” и вообще никак не отреагировал на это восклицание. Только глаза у него заблестели, и он прикрыл их рукой, срывающимся голосом произнеся:
— Я его с песочницы, бля, знал… Мы в школу вместе пошли, – и быстро вышел из помещения.
3.
На похоронах Саши было около 50 человек – его друзья, сокурсники, преподаватели. Крапал лёгкий дождь, но это не мешало, так как хоронили его всё равно в закрытом гробу – ударом поезда ему оторвало голову. Вся эта похоронная процессия произвела далеко не самое приятное впечатление на Сергея, а вопли обезумевшей от горя матери парня заставили его покинуть кладбище.
Его нагнал Антон:
— Пошли вместе.
— Пошли.
Некоторое время они шли молча, потом Антон сказал:
— Чёрт, как же так, а… Ему 18 только было… Так жалко, у него же девушка была.
— А ты сам-то куда пропал в тот день?
— Да по делам ходил… К преподше нашей новой. Похотливая сука. Бля, пока я с ней кувыркался, моему другу конец наступал… Представляю его лицо, если б он об этом узнал…
Серёга почувствовал какое-то беспокойство, но разобраться в нём решил попозже. Придя домой, он завалился спать, так как не спал всю ночь перед похоронами. Проснувшись ближе к вечеру, он увидел на телефоне сообщения от своих друзей, которые звали его на сбор сегодня вечером.
Через полчаса он уже был там. Сбор был в зале – всех друзей, кроме двух человек – кроме Саши не было ещё и Антона.
— А где Антон? – спросил Серёга.
— Он не придёт, – мрачно проговорил Вася. Остальные молчали.
— Почему?
— Сломал ногу. Пиздец какой-то, бля…
Сергея передёрнуло. Пока Вася размышлял вслух о том, за что на их компанию напал злой рок, Сергей понял… Но нет, это было бредом – они же от балды написали те объявления, это же херня.
— Что продавал Саня? – перебил он Васю. Остальные заинтересованно посмотрели на парня.
— В смысле?
— В объявлении… Что он написал?
В комнате воцарилось молчание. Цепочка событий мгновенно восстановилась в головах ребят, но в серьёз это никто не воспринял.
— Да ну, Серж, это бред, ты что? – Вера была в шоке.
— А Антон что хотел?
Все замолчали.
— Переспать с преподавательницей… – Марина сидела бледная и смотрела в пустоту. До всех начало доходить.
— Погодите, ведь ногу-то ему не отрезало, – попытался успокоить ребят Вася, но это уже не помогало. Ребята паниковали. Девчёнки разделились – кто-то говорил о самовнушении, о бухле и о том, что не надо было курить той травы, другие пытались связать эти случаи воедино.
— А вы что написали? – спросил Сергей.
Все удивлённо переглянулись. Воцарилось молчание.
— Бля.
— Не помню.
— Но я что-то писал.
— И я.
— Кто-нибудь вообще помнит?
— Ну мы же их расклеили?
— Да, давайте глянем!
Ребята выбежали из квартиры.
— Где мы их клеили?
— По столбам смотри… И на стенах.
Сергей пошёл в сторону доски объявлений, где несколько дней назад он повесил свою бумажку. Да, она ещё висела там. “Продам душу дьяволу за дар”. На отрывной бумажке – просто имя: “Серый”. Все бумажки на месте, ничего не оторвано. Сергей сорвал объявление и засунул его в карман.
— Ну что, нашли? – крикнул он друзьям.
— Моего нет.
— Моего тоже!
— И моё пропало…
— Чё за херня?
— Может, уборщики?
— Давайте обратно.
Через 15 минут все сидели в зале дома.
— Давайте пива, – предложил кто-то из девчёнок.
— Сейчас сгоняю, – Антон уже поднялся, когда к нему присоединился Сергей: “Сам видишь, это небезопасно”.
Через 5 минут они уже стояли в очереди, которая всё-таки была, несмотря на поздний час.
— Ты сам-то помнишь, что написал? – просил Сергей друга.
— Нет. Это всё трава – мозги, сука, сжигает, нихрена не помню. А ты?
— Угу. Продам душу.
— Мда, завернул.
Ещё 5 минут – и они уже принесли пиво. В молчании выпили по одной бутылке. После второй начались разговоры. Пиво подействовало, и стали выдвигаться уже более правдоподобные предположения.
— Да расслабьтесь вы, – сказала Марина. Она училась на психолога и уже кое-что понимала в психологии, – Объявления тут не при чём. Антон жив, а Саша… Может, он и не писал ничего “такого” в той бумажке, а это просто наша память дала сбой – такое бывает – способ психологической защиты…
— А что ты сама написала?
Девушка смутилась. Нет, она ничего не писала. Единственная из всех.
— Давайте отвлечёмся, – Вася достал коробочку с недвусмысленным содержимым, Серёга улыбнулся и достал из шкафа коробку побольше – с мини-кальяном – с водяным фильтром…

4.

Наутро в доме осталось только четыре человека, что немного удивило и даже испугало Сергея – вчерашняя паранойя обострилась с прежней силой.
— Где Вася? – он растормошил Веру, – И Катя?
— Ммм, да ушли они… по делам.
— Куда?
— Позвони им, Эйнштейн.
Серёга улыбнулся – как ему такое в голову не пришло сразу? Вася почти сразу ответил:
— Я дома. Я с родителями живу – забыл, чтоли?
— Мог бы и предупредить.
— Да ну, ты мёртвый всё ещё валялся.
— Понятно, давай.
Катя ответила не сразу. Потухшим голосом алёкнула.
— Ты куда пропала?
Молчание. Снова тот же голос:
— Мне с утра позвонила мама.
— И что? Неужто пропалила?
— Нет.
— А что с тобой случилось? Что с голосом?
— Потом расскажу. Пока.
Сергей почуял неладное. “С ней-то что?”.
Народ в квартире начал просыпаться. В другой ситуации Серёга бы несомненно обрадовался такому раскладу – ещё бы, один он и три девчонки в квартире, которая находится в полном его распоряжении! Но нет…
Сзади послышались шаги. Это Марина:
— Надо сегодня Антона навестить, он же в больнице.
— А в какой?
— В третьей городской. Реанимация.
— Реанимация??? У него же перелом ноги?!
— Сегодня звонила его мать. Перелом оказался не простой.
Сергей в шоке опустился на диван. Девчонки просыпались и собирались по домам.
Парень остался дома один – в больницу договорились придти всем скопом – часам к трём. А сейчас только 11, можно и поспать… Сергей повалился на диван и забылся во сне.
Ммм… шум в ушах, голова как амбар… на светящемся циферблате часов только час дня. Кому придёт в голову звонить в такое время? Вроде бы встретиться договаривались к двум.
Парень не глядя поднял трубку:
— Ало?
Треск и помехи.
— Алё?!
— Серёга? Это Даша.
— Да, Даш, что ты хочешь?
— Я? Обогреться.
— Обогреться? – Сергей ещё не проснулся.
— Да.
— Погоди, ты о чём? – Сергей сел на диване и стал тереть лицо, чтобы побыстрее проснуться.
— Об обогреве. Мне холодно.
— Погоди, где ты? Даша? Даш? Ты чего замолчала?
Сергей отнял от головы ладонь, и с удивлением увидел, что она пуста. В руке не было телефона.
— Чё за шняга? – он похлопал руками. Телефона не было. Он вообще лежал на столе и молчал. Сергей задумался и дёрнулся от испуга, когда тот зазвонил.
— Серый? – это Вася.
— Да.
— Даша утонула.
— Чего?!
— Позвонила её мать… она в шоке. Говорит, что та пришла домой бледная и испуганная… Заперлась в ванне. Просидела час, пока её отец не выбил дверь. Поскользнулась, скорее всего. Я пиздец в шоке. Поход к Антону откладываем… Давай, пока.
— Нет, погоди, – Сергей оправился от шока, – Что она писала в объявлении?
— Бля. Что-то про жизнь и стакан воды… У неё тогда сушняк вроде был.
Сергей вспомнил:
— Да, она сказала: “Жизнь отдам за стакан воды”. Да ну, ты что…
— Двигай ко мне.
— Я сейчас не могу, только вечером. Только я или остальных позвать?
— Да, у меня мама приезжает же сегодня.
— Договорились. Надо же что-то делать.
Но к вечеру Сергей его не дождался, а к утру уже был у психиатра на приёме, куда попал после известия, что труп его друга был найден в подворотне. Он не стал рассказывать врачу о своём объявлении и о своей панике, но всё равно получил рецепт на довольно сильное успокоительное. О судьбе девушек он ничего не знал. Только один раз кто-то сказал, что Катя уехала лечиться от какой-то болезни.

5.

Прошёл месяц. Благодаря успокоительным, Сергей стал потихоньку забывать этот случай. Терапия давала положительные результаты – он стал верить в то, что это всё была галлюцинация, что объявления – это действительно причуда памяти.
… Ровно до того дня, когда он впервые не увидел Его. Мужчина в чёрном балахоне, стоявший у Сергея в комнате. Парень не испугался, когда его увидел. Тихим, глубоким голосом человек произнёс:
— Я прочитал твоё объявление. Тебе понравилось?
Сергей тупо стоял и не понимал – галлюцинация это или реальность. Да, это галлюцинация, ведь никто не мог проникнуть в дом без его ведома – а вариант с реальностью дьявола даже не рассматривался – ведь и врач, и лекарства убедили его, что череда страшных смертей – просто случайности. Сергей молчал.
— Я беру твою душу. И даю тебе три дня на сборы.
Надо было что-то ответить.
— А что мне должно было понравиться?
— Дар, который ты и просил. Ты не указал, какой именно тебе нужен, и я дал тебе свой любимый – теперь ты сможешь видеть и слышать призраков. Или ты забыл?
Сергей снова завис.
— А как я смогу воспользоваться своим даром, если ты заберёшь мою душу?
— Ты сам от него отказался. Зачем ты пил таблетки? Ты помнишь звонок этой девушки, Даши? Ты считаешь, что голоса в твоей голове – это сумасшествие?
— А что тогда? Ты – галлюцинация.
— Через три дня ты всё поймёшь.
Всё. Больше ничего нет. Сергей подошёл к столу. Объявление лежало на нём без одного ярлыка с его именем.
Парень перестал принимать лекарства. Голоса в голове и галлюцинации стали регулярно посещать его, и он уже с вожделением ждал, когда пройдут эти три дня. И вот, то утро наступило. Он безошибочно понял это.

(продолжение в следующем посте)

Сообщение отредактировал Dizgarmony - Воскресенье, 22.05.2016, 17:59

Дата: Воскресенье, 22.05.2016, 17:59 | Сообщение # 53

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

6.

В этот день он вышел утром в магазин за продуктами, как всегда делал по выходным. Его смутила странная тишина в городе. В довольно крупном поселении не было ни шума машин, ни говора, ни хлопанья дверьми в квартирах. Погода была самой что ни на есть наидерьмовейшей – слякоть, какая-то серая муть, которая как будто разлилась по всему городу и висела в воздухе. Пасмурно.
Он вошёл в магазинчик на первом этаже. Никого. На прилавках – давно протухшие продукты, гнилой сыр. В мясной части он увидел гноящееся, червивое мясо, отчего его чуть не стошнило. За прилавком никого не было.
— Мда, зря я таблетки перестал принимать, – проговорил он и крикнул, – Алё! Меня кто-нибудь обслужит?
Сзади послышался шорох. Сергей обернулся, но никого не увидел, кроме странной тени, которая мелькнула в дальнем углу. Повернув голову обратно, он увидел за прилавком уже знакомого мужчину в балахоне.
— Да, давай я тебя обслужу. Чего желаете?
Сергей стоял, как заворожённый. Чёрный балахон из тяжёлой, плотной и толстой ткани. Лица совсем не видно – капюшон накрывает голову. Мужчина достал из ящика справа от себя какую-то куклу. Сергей ужаснулся – это была миниатюрная копия его друга, который когда-то погиб от удара поезда… Саша, да. Но что это? Кукла открывает глаза и начинает кричать. Каким-то далёким, срывающимся голосом.
— Вам половинку?
Рукав балахона тянется к ножу и разрезает тельце на две части, отчего оно начинает вопить ещё громче, моля о помощи. Сергей стоял, не в силах пошевельнуться – как в тех кошмарных снах, что так часто снятся многим людям.
— Держите, – и Сергей получает в руки завёрнутые ноги тельца, которые дёргаются, шевелятся, как черви, когда их берёшь в руку. Парень отшатнулся, всё ещё зажимая пакет в кулаке.
— Погоди, а платить? – балахон схватил Сергея за руку, но тому удалось вырваться и побежать на улицу, по пустым улицам которого громко отражалось сухое эхо его кроссовок.
Сергей пришёл в себя только в другом квартале. Где он? Так, автобусная остановка. На ней стоит молодая женщина. Может, она что-то знает?
— Извините… – женщина оборачивается, пугая своим бледным, измождённым лицом. Парень совладал с собой, но понял, что не знает, что говорить. Рассказать про балахонщика? А вдруг это всего лишь галлюцинация?
— А куда едет этот автобус? – нашёлся он – к остановке как раз подъезжал разбитый, засраный драндулет.
— Не знаю. Я жду не его.
— А кого? – двери открылись с диким скрежетом, и Сергей импульсивно решил запрыгнуть. Пройдя мимо водительского окошка, он подбежал к заднему стеклу. Женщина стояла и смотрела. Вдалеке появилась машина, и Сергей заорал от ужаса, когда она неожиданно кинулась под колёса стремительно нёсшегося легкового автомобиля.
— Стойте!!! – закричал он в сторону водителя, но машина только набирала ход. Парень побежал в сторону кабины и обомлел, заглянув в неё – она была пуста.
— Нехорошо ездить без билета, – раздался сзади низкий и густой голос, который врезался в память парня ещё три («Три, твою мать!», – мелькнуло у него в мыслях) дня назад. Он почувствовал чью-то мощную руку у себя за воротником и в ту же секунду оказался выкинут из автобуса в грязную жижу на обочине.
— Сука… – пробормотал Сергей.
Поднявшись, он с удивлением и омерзением почувствовал, что всё ещё держит пакет с ногами. Он с криком выбросил его от себя. Пакет разорвался, ноги вывалились из него и стали шевелиться и копошиться, увязнув в грязи. Сергей осмотрелся. Три высотки, вдалеке – церковь. О, церковь! Там смогут помочь ему. Он быстрым шагом направился в сторону православного храма.
Пройдя через железную калитку, он отворил тяжёлые металлические двери. Внутри была полутьма, и когда глаза парня привыкли к ней, он увидел людей. Печальная процессия – отпевание покойника в гробу. Сергей медленно продвинулся ближе. Никто на него не обратил никакого внимания. Стояли свечи возле гроба, не было только священника. Стояло немного людей. Один из них обернулся и заметил парня.
— О, кто к нам пришёл – от звука его громкого голоса Сергей дёрнулся, как от выстрела. Все обернулись к нему.
— Наш старый друг, – Продолжал человек со знакомым Сергею голосом, – Мы рады, что ты зашёл к нам на огонёк.
Сергей всё понял. Это его друзья. Дааа… тут и Антон, и Вася… и девчонки. Даша и Катя. Как, а что здесь делает Катя? “Разве ты умерла?”.
— Да, в тот день, когда ты мне позвонил, я узнала о раке груди. Я же дала объявление, что продам жизнь за большую грудь. Вот и продала…
— Я, как видишь, тоже тут, – сказал Антон и улыбнулся. Заражение крови из-за открытого перелома, ампутация… хуёвая смерть, надо сказать.
— Давайте начнём церемонию, – сказал голос.
Сергей только сейчас увидел человека, стоявшего с другой стороны гроба. Вездесущий человек-в-балахоне. А в гробу, на который он обратил пристальное внимание только сейчас… он сам. Да, это Сергей. Он испуганно осмотрелся. Света мало. В иконах – вместо ликов святых – какие-то страшные зубастые морды. Сергей просунул руку за ворот и достал нательный крестик. Распятия на нём не оказалось — просто пустой крестик.
— Бог ушёл отсюда. Здесь есть только я, – произнёс голос.
Это было уже слишком. Сергей ринулся вон из душной церкви на свежий воздух. Хотя определение “свежий воздух” – немного не верно. “Не такой прогорклый воздух” будет более правильным. Туман не рассеивался, светлее не стало – казалось, что время остановилось. Парень пошёл в сторону своего дома. Через 10 минут он уже входил в двор своего дома.
— Серёж, подожди, – крикнула ему непонятно откуда появившаяся соседка. Сергей был рад живому человеку, – Возьми ягод, свеженькие, только сегодня собрала, – и протянула ему корзинку. Милая старушка, как мила и её традиция угощать соседей всякими вкусностями домашнего приготовления.
— Спасибо, с удовольствием попробуем.
— Кушайте на здоровье!
Сергей прошёл в дом и поставил корзинку на стол. Уже разувшись и сняв куртку – на улице было прохладно, он вспомнил, и его как током ударило: “Какая ещё нахер соседка, она же умерла полгода назад”. Из корзины донёсся шорох – она была полна маленьких жуков, которые теперь, шурша суставами, полезли из неё прочь.
— Фу, бля, – крикнул Серёга и сбросил корзину на пол, после чего забежал в комнаты и закрыл дверь.
В доме никого не было. В комнате матери он нашёл записку – “Я в больнице” и больше ничего.
— Что ж, ладно, поедем в больницу.
Есть ему не хотелось, а до обеда можно и успеть съездить в лечебницу. А там уж созвониться и узнать, что она там делает. Он позвонил, уже выходя из дома.
— Алё, сынок, я в больнице сейчас, знакомого навещаю.
— Какого?
— Так подъезжай, узнаешь.
Она оставила координаты и сбросила звонок.
Сергей пошёл на остановку автобусов. Транспорта не было, а даже если бы и был, то он с большой неохотой бы снова сел в такой драндулет, который уже однажды его подвозил. Вдруг возле остановки притормозило такси. Окно открылось, и мужчина, сидевший на месте водителя, крикнул:
— Парень, садись, подвезу.
— Но у меня денег нет.
— Садись давай, так доедем. Тебе куда?
— В больницу.
— Ну вот видишь, нам ещё и по пути.
Сергей сел в автомобиль и они тронулись.
— Как тебя зовут-то?
— Сергей. А вас?
— Валера. Я тебя только до поворота на улицу смогу довести, которая ведёт к больнице. Ты болтай чаще, я вторые сутки еду.
— Хорошо.
Но обещание так и осталось обещанием, потому что Сергей почувствовал уже знакомую из-за лекарств апатию. Они ехали в молчании около пяти минут. Вдруг Сергей заметил, что голова водителя опускается всё ниже и ниже к рулю.
— Эй! – крикнул он, но в этот же момент почувствовал, как его тянет в сторону пассажирского окна – машину заносило, но он не видел, куда – окна запотели.
— Эй!!! – он хотел растормошить водителя, но его руки прошли сквозь него. Кошмар продолжался. Вася протянул ногу к педали тормоза, но в этот же момент раздался грохот, и его как будто вытянула могучая рука – он вылетел через за миг разбившееся лобовое стекло на дорогу и сжался, ожидая, что сейчас его раздавит нёсшимся автомобилем. Прошла секунда, затем ещё одна. Было тихо. Сергей приоткрыл глаза и оглянулся. Машины не было. Не было вообще ничего, что указывало бы на то, что только что тут произошла автокатастрофа.
Сергей поднялся. Он находился на улице, прилегающей к той, которая вела к больнице. Смутная догадка о природе водителя шевельнулась в его душе, но он её отогнал усилием воли, направившись к трёхэтажному белому зданию, которое еле просвечивало сквозь окутавший город туман.
Он вошёл в коридор больницы. На него устремилось десятка два взглядов. Две женщины с передвижными капельницами, бледные и измождённые, мужчина в костюме мотоциклиста, шлем которого был обильно забрызган кровью и измазан чем-то густым, похожим на свиные мозги. “Блядь, это же и есть мозги!”. Сзади мотоциклиста стоял мужчина в рабочей робе, без руки, но что странно – из оторванной культи не лилась кровь. Сергей начинал потихоньку понимать, куда он попал. В регистратуре сидел некто в чёрном балахоне. Сергей, превозмогая испуг и неприязнь, подошёл к нему.
— Тридцать вторая палата, – сказал человек, как будто уже зная, зачем пришёл парень. Сергей молча направился по указанному направлению.
Войдя в палату, он обомлел. Подключённый к капельнице и кардиографу, на кровати лежал он сам. Слева от кровати сидела его мать, справа у окна стояла Марина, которую он никак не ожидал здесь увидеть.
— Мама! – крикнул он, но женщина продолжала сидеть на месте.
— Мама тебя не услышит, – низкий голос раздался сзади Сергея.
Парень обернулся. Да, человек4 в чёрном балахоне.
— Что со мной, где я?
— Успокойся, я всего лишь купил твой товар. Разве ты никогда не мечтал побеседовать с душами умерших людей?
Сергей был поражён: “Ты забрал мою душу?”.
— Пока нет. Пока ты в коме, но, я думаю, это скоро пройдёт. Пара здешних дней, не больше.
Сергей осмотрелся. Марина уже смотрела на кровать, засунув руки в карманы.
— Кстати, ты знаешь, что она написала в своём объявлении? – фигура кивнула в её сторону.
— Ничего. Она ничего не писала в объявлении.
— Ошибаешься, мальчик, писала. Спроси у неё сегодня ночью. Ты теперь это умеешь.
— Умею что?
— Входить в чужие сны. Я щедрый. И дар подарил тебе отменный.
Сергей обернулся на кровать. В палате было пусто, как будто тут ничего и не было. Обшарпанные стены, грязь. “Никаких запахов” – мелькнуло у парня в мыслях. И действительно, за всё время он не почувствовал ни одного запаха.
Парень вышел из больницы и направился домой, хотя ещё не знал, зачем ему туда идти и что там делать. Уже идя по дороге, он вспомнил слова балахона о Марине. “Неужели она написала объявление?”. Да нет, она же ничего не клеила. По крайней мере, он этого не видел. Что ж, можно же войти в её сон и спросить, если, конечно, балахон сказал правду.
Сергей полез в карман и достал свою записную книжку. В кармане был и мобильный телефон, на часы которого он с интересом посмотрел – 14 часов дня. Мда, время здесь летит быстро, а с утра ничего не изменилось. В записной книжке был и адрес, и телефонный номер Марины. Звонить он не стал, ибо заранее знал, что не дозвонится, и потому направился по её адресу.
Новое препятствие – дверь в её квартиру. Сергей напрягся, и … прошёл сквозь неё. Да, в его текущем состоянии было хоть что-то хорошее. Он осмотрелся. В квартире было светло, причём свет был нормальным, “земным”, солнечным и тёплым – синей мути больше не было. В квартире находилась Марина и её мать. “Как быстро пришла” – мелькнуло у парня в мыслях. Он посмотрел на часы на телефоне – 23:15.
— Как так-то? – воскликнул он. Может, сбились? Он осмотрелся. Вокруг темнота, и только из одной комнаты виден свет, на который он и пошёл. Это была комната Марины, а сама она лежала на кровати и читала книгу. Сергей осмотрелся – он никогда не бывал у неё дома, и пошёл на кухню. На полном автомате он включил свет, который разлился по помещению. Сергей испугался окон. Вроде бы обычное стекло, но за ним – ничего. Абсолютно ничего, кроме темноты, которая как будто разлилась по стеклу. От света оно блестело, и тем больше был заметен жуткий контраст между блеском и абсолютной, какой-то железной темнотой за окном. Сергею стало казаться, что весь мир – это огромный кусок железа, и только эту квартиру оно обтекло, не проникло, застыв.
Свет неожиданно выключился. Это мать Марины выключила неожиданно зажёгшийся свет, не увидев Сергея, который сразу после этого пошёл в комнату Марины, в которой было темно, так как девушка легла спать. Сергей посмотрел на часы, и даже не удивился факту, что на них было три ночи.
Он подошёл к девушке, не зная, как начать.
— Марина?
Девушка шевельнулась.
— Марина!
Девушка приподнялась: “Кто здесь?”.
— Мариш, эт я, Сергей.
— Сергей? А что ты тут делаешь? Как ты сюда попал? – сонная девушка, по-видимому, не совсем соображала, что происходит.
— Я пришёл в твой сон. Какое объявление ты написала тогда?
— В сон? Какое объявление?
— Тогда, когда мы все собрались у меня дома.
— Серёж, – девушка беззвучно заплакала, – Ты уже умер?
— Нет. (“Нет?”, – мелькнуло у него в голове).
— Я попросила доказать, что потусторонний мир существует.
— И что ты хотела отдать взамен?
— Я… я попросила, чтобы тебя начали преследовать демоны, если они и в правду существуют. Ну я же не знала, что всё это произойдёт с нашими друзьями!
— Меня? Но почему меня?
— Потому что это же была твоя затея… Ты меня сильно разочаровал тогда.
— Мариш? – в комнату зашла мать девушки и включила свет, – Ты чего?
Девушка проснулась:
— Да так, мам, сон приснился, наверно, плохой.
— Ты плакала во сне.
— Да, кошмар, наверно. Я его не помню.
— Ладно, спи. Дать снотворное?
— Нет, не надо, я засну так.
Мать девушки ушла. Сергей оставался в комнате до утра, так как боялся выходить в эту густую, страшную железную темноту, внушавшую ему страшное опасение.

7.

Наутро он вышел из квартиры и направился в сторону дома, где он жил. Погода была абсолютно такой же, Сергей отметил, что она такая же прохладная, как и вчера. Он шёл по дороге, как рядом с ним вдруг остановилась машина.
— Садись, – пригласил его низкий, густой голос. Сергей понял, что без этого странного и страшного балахонщика он вообще не разберётся ни в чём, и потому послушно сел к нему в машину.
— Осваиваешься?
Сергей помолчал немного и ответил:
— Когда я смогу вернуться?
— Когда будешь готов. Когда отречёшься от всего земного. Когда избавишься от своей главной проблемы – от меня.
— От тебя? Но как я могу это сделать?
— Подумай. Ты можешь обменять отдать мне чью-то душу вместо своей. Или хотя бы отдать её, чтобы я от тебя отвязался. Тебе же нравится Маришка?
Сергей резко ответил:
— Не твоё дело.
Ответом был громкий хохот.
— Ну вот, видишь? Ты уже неделю лежишь в коме, а никак не можешь избавиться от своих заморочек!
— Неделю?! – парень был поражён.
— Да, неделю. Но не волнуйся, я встречал людей, которые лежали в коме больше полугода. Думай быстрее, Серёжа. Чем быстрее ты будешь готов, тем меньше у тебя шансов подохнуть от ослабевшего сердца или сгнить от пролежней. Думай, Серёжа. Ты видишь этот туман?
— Да, – Сергей ответил не сразу.
— Как думаешь, что это?
— Капельки воды.
— Нет, ошибаешься… Ты же видишь духов? Чем больше умерший человек привязан к земле, тем он видимее. Люди гибли тут всегда, сотни, тысячи лет. Понимаешь?
— Да.
Неожиданно парень оказался посреди дороги. Он не сразу понял, что произошло. По-видимому, “монах”, как он его прозвал, просто выкинул его из машины. Сергей осмотрелся.
— Ублюдок, – проговорил он, увидя, что тот выбросил его возле кладбища, будто зная, что он питает к ним нелюбовь ещё с момента похорон своего отца. Вдруг он увидел какое-то движение возле могил. Да, там определённо были люди, которые еле виднелись посреди устилавшего всё тумана, который тут был в разы гуще.
Сергей забежал на кладбище. Два, три, иногда четыре человека одновременно бродили среди могил, стояли, сидели внутри оград. Людей было действительно много, попадались семьи. В душе у Сергея шевельнулась ужасная догадка, когда он увидел их лица. Как бы это ни было ужасно, но все эти люди мертвы, чёрт, их фото на могилах! Они давно умерли… Благообразные старики, дети, перепачканные в тине… Сергея ужаснул парень с выкрученными конечностями и расцарапанным лицом – скорее всего, упал с высоты. Иногда он проходил мимо молодых парней в солдатской форме – этого эха афгано-чеченской войны. Но ужасней всего было то, что некоторые из этих душ посматривали на Сергея, как на новичка.
Машинально парень завернул в один из рядов. Могила девушки – скорее всего, покончила с собой – бледная, отравилась, наверно. Молодой парень без единой кровинки на лице – причём в прямом смысле слова – у него было перерезано горло. Внимание шокированного Сергея привлёк белевший за одной оградой предмет. Да, это был гроб, рядом в землю был вбит крест, и, к своему дичайшему ужасу, парень увидел на нём своё фото. Он наклонился к участку, где обычно пишут дату смерти, но к ещё большему испугу и разочарованию увидел, что там всё размыто. Он поднял глаза выше. На фото уже был балахонщик, который произнёс знакомое “Всё зависит от тебя” и исчез. Парень покинул кладбище.
…Сергей быстро шёл по дороге. Он понятия не имел, в ту ли сторону идёт или нет. Лес, появившийся из густейшего тумана убедил его, что всё-таки не в ту. Он достал телефон из кармана, чтобы проверить свою теорию – на часах было 22 часа. Да, значит, сейчас стемнеет, как в ебучем Сайлент-Хилле, и начнётся то, что скрывалось от глаз Сергея за стёклами в квартире. Перед ним встала дилемма – идти в тёмный лес или бежать до дома и не успеть – он был уверен в том, что не добежит. Невдалеке он увидел висящее на ветвях дерева тело, и оно своим видом чуть не отогнало парня обратно в город.
Но вдруг начался дождь, стало ещё темнее. Парень в первый раз в этом месте задрал голову вверх, под капли дождя. Небо было однородным, цвет – как в пасмурную погоду – серый, с тёмно-синим оттенком. Сергей чертыхнулся и побежал в лес, освещая его светом от мобильника – с практически нулевым, правда, эффектом.
Он шёл мимо стволов, спотыкаясь о корни. В лесу было темно, но темнота была не такая страшная – “природная” какая-то, чтоли. Парень светил вперёд подсветкой, но постепенно свет стал уходить в темноту. То есть если раньше он через туман светил метра на два вперёд, то постепенно это расстояние сократилось до пары десятков сантиметров.
— Темнота… – проговорил Сергей, почувствовав волны ужаса у себя в душе… Да и была ли у него она, душа? Страшно парню не было. Он уже понял, что ничего более страшного, чем то, что с ним уже произошло, не случится, а смерти не боялся – даже желал её.
Он шёл около 15 минут, по привычке осторожно, как шёл бы в реальной жизни, и вдруг напоролся на бревенчатый сруб. Он не видел, что это за здание – просто сруб – телефон светил уже максимум на десять сантиметров вперёд, он уже с трудом мог различить его, даже поднеся к лицу. На ощупь он обошёл два угла и наткнулся на дверь, которая, к счастью, оказалась не заперта и вошёл внутрь.

8.

Сторожка. Обыкновенная охотничья сторожка. Обычно в них оставляют какие-никакие припасы. Есть Сергею не хотелось, а равно как и спать, но от оружия он бы не отказался, да и факт, что тут когда-то бывали люди, его бы порадовал. Хотя бы ножа. Но нет, там ничего не было. Вдруг парень удивился – а как он вообще всё видит? Неужели любое помещение менее подвержено воздействию тьмы? Ну да, тумана тут почти не было; хоть и темно, но различить предметы можно. Он включил телефон. Обычная сторожка. Лежанка, грубый стол, табуретка, печь в дальнем углу. Одна комната. “как избушка на курьих ножках” – мелькнуло у него в голове.
Парень завалился на лежанку, взяв в руки телефон. К своему великому удивлению, он увидел, что индикатор батареи пропал, а вместо него появилось маленькое сердечко, заполненное только наполовину. Маленькая полосочка вдруг отбавилась от него. Сергей испугался – внутреннее чутьё подсказало ему, что он умрёт, когда все полосочки уйдут. Неожиданно мобильник громко зазвонил – Сергей выронил телефон от неожиданности, дико при этом испугавшись.
— Алло?
— Ну что, ты надумал? – низкий голос, как он и ожидал.
— Что надумал?
— Ты надумал выполнить своё обещание?
— Как я могу это сделать?
— Для того, чтобы отдать мне свою душу, ты должен придти ночью на главную площадь города. Не жди ночь на улице, ты должен быть в помещении, когда стемнеет. Когда тьма опустится на землю – иди. Там ты всё поймёшь.
Короткие гудки. Сергей опустился на лежанку. Ему всё надоело.
Он не помнил, сколько времени он пролежал так, ничего не делая и не думая ни о чём. Когда он очнулся – было уже светло. Парень вышел из сторожки. Первое, что его поразило – это отсутствие каких-либо звуков. Нет ни пения птиц, ни чириканья насекомых. Сергей по памяти восстановил вчерашнюю дорогу и через полчаса блужданий наконец вышел из леса.
Он помнил о рекомендации балахонщика. Ему надо найти площадь и укрытие. Он направился к центру – пешком, разумеется, так как хорошо помнил о последствиях использования какого-либо транспорта здесь.
Прошло около часа по внутренним часам Сергея – но когда он посмотрел на часы телефона – они показывали 18. Он не мог представить, сколько времени он потерял в реальной жизни. Вот он на площади – ничего особенного – клумбы, памятник, довольно обширная площадка перед администрацией города. Помня о необходимости убежища, Сергей забежал внутрь здания.
Обширный холл, всё как обычно – он часто брал в таком здании нужные для учёбы справки. Конечно, тогда здесь не было такой гнетущей обстановки… Он прошёл через двери в коридор. Тени понемногу начали сгущаться. Наступала ночь. Сергей достал телефон и с помощью его света отыскал один незапертый кабинет, в котором стоял полный мужчина, уже не средних лет, тяжело дышавший.
— Что вы здесь делаете? – обратился к нему Сергей.
— Я здесь работаю, – мужчина повернулся к парню. Да, это был он – служивший в администрации города чиновник, умерший от сердечного приступа прямо на рабочем месте. Сергей слышал об этой истории.
— Вы до сих пор тут работаете?
— Нет, я уже должен уйти отсюда… – слова мужчины прервал дикий скрежет на улице. Сергей выбежал из кабинета с намерением выбежать наружу, но его намерение разбилось о цепи и замки, которыми был опоясан главный вход в здание. Сергей кинулся к окну и ударил по нему кулаком. Вопреки его ожиданиям, тонкое стекло не разбилось, оно было твёрдым, как металл. Отдалённо Сергей почувствовал боль в кулаке. Нет, стекло было непробиваемо.
Парень достал телефон. Индикатор здоровья оставался на уровне где-то пяти полосочек – прошлой ночью было раза в четыре больше. Сергей поднял с пола деревянную ножку от стула и стал с остервенением колотить по стеклу. Пошла трещина, которая заставила парня бить с удесятерённой силой. Наконец, окно поддалось и разбилось. За ним было ещё одно – начиналась осень – рамы были двойными. Сергей немного упал духом, но всё равно начал добросовестно долбать по окну доской, пока оно не раскололась на кусочки. Удар ногой добил его, и стекло вывалилось.

9.

Сергей ожидал увидеть абсолютную темноту, но он ошибся. В помещение проникло немного света… как будто ржавого. То есть коричневатого – как от лампочки с коричневой краской на стекле. Сергей вылез из окна и обомлел.
Прямо перед ним, на площади, воздвиглась огромная конструкция из железа, напоминавшая разворошённое гнездо какой-то гигантской, ужасной птицы. Ржавая арматура, кое-где державшаяся на честном слове, дрожала, дышала и как будто жила своей жизнью. Она простиралась высоко в небо, примерно на высоту пятиэтажного дома, и занимала всю площадь, напоминая кучу спешно сваленного лома. На некоторых узлах этой спутанной, непонятной установки, где чёрт ногу сломит, висели фонари, тоже ржавые, которые и давали жидкий свет, увиденный Сергеем.
Парень двинулся к центру установки – интуиция подсказала ему, что ему нужно идти туда. Пройдя метров десять по спутанному лесу из железных арматурин и труб, которые к центру становились только гуще и стараясь не запачкаться, он наконец встретил монаха. Он стоял возле какого-то ящика, и в душе Сергея шевельнулось совершенно мерзкое предположение, что ему придётся лечь туда.
— Да, ты туда ляжешь, – сказал монах, прочтя его мысли. Сергей глянул на экран телефона – сердечко мигало и было пустым. Времени думать не было.

10.

Шум моря, громкий настолько, что его невозможно терпеть, потрясная тошнота и яркий свет налетели на Сергея. И холод, просто дичайший ХОЛОД! Он пробовал пошевелиться, но не мог. В носовых пазухах гулял какой-то странный запах – первый из всех, что он почувствовал, когда его реанимировали после клинической смерти, которую он испытал пару мгновений назад. Постепенно шум спадал, можно было услышать отдалённые голоса врачей и писк кардиомонитора.
Яркий свет – это лампы на потолке больницы. Потихоньку сознание восстанавливалось… Вот он уже начинает чувствовать земное притяжение – тело мягко и тяжело вжимается в кровать. Он уснул – наверно, подействовало успокоительное.
Какое время суток? Сергей не знает, но через веки видит яркий свет. Ему приснился какой-то кошмар, он вымотан, как будто проспал несколько суток подряд. Он с трудом разлепляет глаза.
— Серёж… – это голос матери, – никакого шума в ушах, всё чётко и ясно.
— Ммм?
Его мать беззвучно плачет. Он поворачивает глаза в сторону – рядом с кроватью стоит девушка. Ух ты, как же Марина изменилась!
— Что произошло?
— Ты был в коме.
— Долго? Неделю?
— Месяц.
— Месяц?!
В палату вошёл врач. Сергей может шевелить руками, но ног почти не чувствует. Врач его успокаивает – так и должно быть. Помнит ли Сергей, что тогда произошло у него в комнате утром? Нет, он ничего не помнит. Его привезли в больницу всего изрезанного, несколько опаснейших ранений внутренних органов – о сильных нагрузках придётся забыть. Скоро придёт следователь и начнёт задавать вопросы насчёт всего этого. Когда выпишут? Через месяц, а если ходить научится ещё раньше – то и раньше. А сейчас ему лучше поспать.

Сергей неожиданно проснулся среди ночи от какого-то странного сна. Как будто он от кого-то убегает, просыпается в страхе.
— Привет, – от этого низкого, тяжёлого голоса ему становится не по себе. Ужас проникает в живот острыми тонкими спицами, – Ты меня не забыл?
— Забыл! – пытается откреститься Сергей, понимая, как это бессмысленно. Он же убедил себя, что это коматозная галлюцинация!
— Не-е-ет, не забыл… И тогда не забыл, когда я пришёл к тебе перед комой. Не помнишь? А как ты кричал… как ножиком махал. – протягивает голос, посмеивается и продолжает, – Я пришёл отдать тебе твой дар. И заодно приставить к тебе парочку своих работников.
— Каких ещё работников?
— Ну ты что, забыл, чтоли, что твоя подруга попросила? Теперь мои подручные будут рядом с тобой, пока ты не подаришь мне её душу… слишком уж она суеверная, считает самоубийство чем-то плохим…
— Я не стану её убивать!
— Правда? – Сергей телом почувствовал ехидную ухмылку монаха.
Никого в палате не было. Парень заснул только под утро, когда в палату проникли первые лучи солнца.
Утром к нему вошла медсестра. Лицо её было ему знакомо – наверно, присутствовала при реанимации.
— Как себя чувствует наш больной?
— Нормально…
— Да, а по лицу не скажешь.
Молодая женщина приятно улыбалась, и Сергей невольно улыбнулся в ответ. Они немного поболтали на отвлечённые темы.
— А правда, что у тебя за несколько дней умерли все друзья? – неожиданно спросила она.
— Д-да, а откуда Вы это знаете?
— Так мы в одном районе жили же.
— А почему “жили”? Переехали?
— Да. Машиной.
Сергей угукнул, и хотел рассказать о планах матери переехать из этого города, где повсюду были напоминания о страшном кошмаре, приключившемся с её сыном, но тут же осёкся, вспомнив её слова. Женщина не улыбалась больше. Чёрт, он понял, где видел её! Она же прыгнула под автомобиль, который ждала на автобусной остановке, когда Сергей только попал в кому… Он сам видел это.
— Вы…
— Серёж, с добрым утром! – воскликнула его мать, входя в палату, где кроме неё и сына, никого не было, – Как ты себя сегодня чувствуешь?
Парень не стал ничего скрывать. Через полчаса возле его кровати уже сидел психиатр.

11.

С того дня жизнь Сергея превратилась в кошмар. Таблетки лишь немного заглушали голоса мертвецов, которые заполоняли его палату. В углах мелькали тени. Хотя всё было не так плохо – иногда к Сергею приходили и приятные люди, с которыми можно было поговорить. Но в основном было всё по-другому. Как-то раз он жутко перепугался, увидев голову, выглядывавшую из-за спинки кровати. Это был Саша, тот самый друг Сергея, который погиб первым. Сергей думал, что голова сейчас повалится на его ноги или начнёт летать – и ошибся. Вслед за головой появились руки, подтянувшись на которых, на кровать Сергея упала половина туловища….
— Убей ты её наконец – шептали голоса, – Убей. Ты же больной, тебе ничего не будет…
И так каждую ночь.
День выписки был для парня праздником. Он ходил ещё нетвёрдо, но был рад убраться из этой больницы, где каждая ночь была его персональным кошмаром, лишь немного заглушавшимся таблетками, которые Сергею прописал врач-психиатр.
Ночь прошла на удивление тихо и спокойно. Но на утро случилось то, чего Сергей боялся больше всего – он услышал голос монаха. Он хотел встать, подняться, что-то крикнуть, чтобы заглушить его, но нет…
— Знаешь, ты такой настырный… Я очень редко бросаю свои затеи, и поверь мне, ты заплатишь сполна. Тебе западло отдать мне какую-то девчонку, которая повинна в твоём теперешнем состоянии – я заберу твою мать! Думай, Серёжа, думай.
Для парня это был шок. Он миллионы раз успел проклясть себя за те объявления, которые когда-то по дурости расклеил по всей улице. Вечером, когда гул в голове стал невыносим, он решился.
— Возьми нож поменьше, – сказал голос, когда Сергей стал лихорадочно одеваться и взял большой кухонный тесак, – Так незаметнее.
Удивительная тишина в голове понравилась Сергею. Дома никого не было – его мать должна была придти только через три часа. За эти три часа он всё успеет.
— Возьми больничные бахилы. И перчатки. Куртку одень ту, что зимняя, с капюшоном.
Сергей молча выполнял эти приказания. Когда он уже выходил из квартиры, он посмотрел на себя в зеркало, отражавшее его только до пояса. Высокая фигура в чёрной куртке – лица абсолютно не видно из-за капюшона. “Теперь я – охотник за душами”, – мелькнула у него в голове пафосная фраза.
— Да, – сказал голос, – Пора.
Монах провёл Сергея через дворы так, чтобы его никто не видел. Осенний день давно закончился, наступала темнота, но Сергей всё прекрасно видел – ведь это не та темнота, которая заливала всё в коматозном городе.
— Стой! – приказал голос, когда он был уже в десятке метров от подъезда Марины. Парень остановился. Через пару минут, когда Сергей уже хотел продолжить движение – из подъезда вышла мать Марины и пошла в сторону магазина, – Иди!
Сергей быстро подбежал к домофону, набрал нужную квартиру, номер которой запомнил, когда приходил сюда ещё призраком, и нажал на кнопку звонка.
— Алё? – раздался бодрый голос девушки, но Сергей даже не дрогнул от звука её живого голоса, в котором были примешаны нотки любопытства. У него больше нет души, стало быть, и совести тоже.
— Мариш, открой, это я. Выйди на лестницу, – деланно-добрым голосом сказал он, не меняя выражения лица с каменного.
— О, Серёж, сейчас иду, проходи.
Дверь открылась. Минута – и он уже на лестничной клетке, где уже стоит Марина, которая, даже не успев опомниться, тут же получила несколько ударов под сердце.
— Бери выше! – скомандовал голос, и девушка перестала биться, обмякнув. Бешеный грохот наполнил дом, яркие пятна заплясали перед глазами Сергея.
Демонов больше не будет.

Тенталия

Дата: Суббота, 11.06.2016, 07:13 | Сообщение # 54

Сильфида

Группа: Горожанин

Сообщений: 1783
За Регистрацию

Заклинания

Имущество: 13

Репутация: 11

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Когда разразилась война, работал я объездчиком в поместье барона фон Шпигель, в провинции N**. Дело моё было несложное и весьма приятное: осматривать угодья да следить, чтоб деревца не рубили, кому не следует.
А поместье невелико было. Там и места такие: холмы кругом, а на холмах леса, сплошь дубы да берёзы... Зверя пострелять, красотами здешними полюбоваться — это пожалуйста. А так — не каждому здесь приглянется, и в особенности тому, кто до удобства охоч. Немногие там селились. Вот и барон, хоть род его спокон веку той землёй владел, и не думал её расширять. Всё больше в столице жительствовал, а в поместье — наездами.
Мне же чем меньше шума, тем лучше. Я жил во флигеле, что окнами на восток. Бывало, проснусь утром, открою глаза — и больно становится, такое яркое солнце. Все суетятся, бегают... А я завтракаю не торопясь и иду в конюшню. Гнедой у меня был — ох и славный коняжка! Сильно я потом горевал, когда увели его... Так вот, еду я на нём, смотрю по сторонам и думаю: до чего ж хорошо здесь Господь всё устроил! Есть ли на всей земле место лучше?.. Зелень в том краю сочная, что твой изумруд. Деревья растут не густо — для прогулок в самый раз. А воздух-то какой!.. Зимой же всё укрывает снег, белей которого не сыщешь...
В господском доме я бывал нечасто, только по надобности. До вестей у меня интересу не было. Ну, убьют где-нибудь герцога или министра, и что мне с того? Неужто от этого листья раньше срока пожелтеют да упадут? Не бывает такого! Они лишь один закон знают — природный, исконный, и ничто другое им не указ. Как придёт осень, так и настанет их черёд.
И с людьми мало виделся. Слуги и работники надо мной, знаю, посмеивались. Зевакой называли. А прозвище это получил я так. Выехал однажды по привычному своему обыкновению, а была как раз осень. Небо хмурое, сизое... В таком тусклом свете всё это богачество древесное — золотое, лиловое, багряное — только богаче становится. Я с коня слез да и встал, голову задрав. Листья кружатся, порхают — а мне так радостно, что смеяться хочется. Вдруг тучки как-то раздвинулись, и весь небосвод сделался светло-зелёный, словно волны на море. Я и разинул рот. И, как на грех, мимо повар на телеге катил. Я его и не приметил, а он меня — ещё как. Наверное, сразу заспешил воротиться-то, шельма. А язык у него мелет будь здоров! Всем растрепал, что объездчик Франц, дескать, стоит на холме дурак дураком и в небо пялится... С того дня и стал я Зевакой.
Жалоб на меня не было, потому как обижать я никого не обижал, а обязанности свои исполнял исправно. Всякие же толки меня не огорчали.
Вот так и жил я — не тужил.
Но началась война. Барон сам прискакал, всех слуг поднял: отправитесь, мол, со мной. Одного меня позабыл. Бегал везде, сигарки курил — нервный, меловой весь. Я уж вопросов задавать не осмеливался — сидел на скамеечке да глядел, как гнедого моего в телегу впрягают.
И вдруг вижу — шагает барон прямо ко мне. Я, что греха таить, струхнул: неужели и меня заберут? Сижу, дрожу.
Он подошёл и говорит:
— Это тебя ведь Зевакой зовут, так?
— Так, ваша светлость, — отвечаю. — Батюшка с матушкой меня, правда, Францем нарекли, но коли людям меня по-иному звать приятнее, то я не против.
— Ладно-ладно, уймись, пустослов. Слушай меня. Надобно мне кого-нибудь на усадьбе оставить. Прочий люд в армии сгодится, а вот из тебя солдат никакой. Сердчишко у тебя, как мне сказали, неважно работает. Да и вообще, зеваке что в атаке, что в карауле грош цена. Чуть зазевается — тут ему и пуля в лоб!
— Это, ваша светлость, вам виднее.
— Верно говоришь. Так вот. Я всё добро, какое возможно, с собой беру. Будешь сторожить, что осталось, и за домом приглядывать. От отряда тебе, разумеется, не отбиться, но с парой мародёров управишься как-нибудь.
— Как вам угодно, ваша светлость.
— Зевака, если узнаю, что ты хищничал тут, — найду и шкуру спущу.
— Да вы что, как же можно! — говорю. — Мне много ли надо? Была бы крыша над головой да кусок хлеба, а там проживу с божьей помощью!
Вижу, мнётся он. Не верит? Но нет, заговорил наконец:
— Есть для тебя и ещё одно поручение, весьма деликатного свойства.
Прервался, под ноги себе зачем-то посмотрел, и продолжает:
— Тебе, братец, приводилось когда с детьми обращаться?
— Да-с, братишек-сестрёнок нянчил. Но было это давно.
— Как давно?
— Годков двадцать будет.
С сомнением на меня глядит. А я знай молчу, хоть и любопытно мне до ужаса.
Вздохнул:
— Ладно, деваться-то некуда. Девочка одна есть, и очень я хочу, чтобы ты о ней позаботился.
Я оторопел немного, конечно. Какая такая девочка, думаю. Но сам — ни слова.
— Что молчишь? Можешь ты её для меня уберечь?
И что мне отвечать, скажите на милость? Крепко я задумался. Положим, с ребёнком хлопот не оберёшься, так. Но ведь веселее будет с маленькой-то. Пусть дружков у меня и не водилось, ну да не такой уж я был и нелюдим. Всё лучше, когда человечек под боком.
И представил я ещё, как буду ей показывать красоту эту, какую и не замечает никто... И как гуляем мы по этим просторам... Так мне стало от этой фантазии хорошо, что я и сказал:
— Не извольте беспокоиться, ваша светлость. Уберегу девчурку, любой ценой уберегу.
Барон кивнул. Но чуял я, что нелегко у него на сердце.
— Верю. И упаси тебя Бог, чтобы эта моя вера напрасной оказалась. Я бы с тобой бабу какую оставил, но троих приметить легче, чем двоих.
Тут вдруг за грудки меня берёт, прямо в глаза смотрит — страшно становится. И скоро так шепчет:
— Не смей и думать о том, чтобы её хоть на минуту покинуть! Всюду вместе, всюду! Одной — никаких игр, никаких гуляний! Дальше пруда — ни на шаг, слышишь?
Отпустил меня и продолжает уже спокойнее:
— Пропитания вам должно хватить. Она не привередливая: будет есть, что дашь. Захочется мяса — ставь капканы. Ружьё у тебя будет, но не для дичи, сам понимаешь. Живите во флигеле. Если до холодов не вернусь, начинай топить — но аккуратно, лучше по ночам. Вздумается ей в доме поиграть — можете заходить.
И дальше в том же роде. Я слушаю, слушаю, да и ляпну:
— А где же девочка-то?
Он улыбнулся:
— Как приедет, не обознаешься. Жди. А пока пойдём, я тебе покажу, что да как.
Пошли — да всё быстро, впопыхах... Еле успеваю запоминать, о чём мне толкуют. И думается мне:
— Эх, вот тебе и красоты... Лето только начинается, а нам здесь пропадать...
А кругом неразбериха какая, господи! Барон был человек военный, но народ в прислуге всё больше непонятливый, ленивый попадался. Всё вверх дном, а проку с этого мало.
Но, наконец, кутерьма улеглась, все расселись по повозкам и уехали. Один барон медлил. Рысак под ним рвётся, к своим хочет. А барон его удерживает, на меня смотрит — странно как-то, не по-господски. Лицо у него ещё белей стало. Наконец поднял руку и кулаком мне потряс — знаю точно, что не грозил... Приложил коня плёткой, ускакал.
А я и рад. Задышалось сразу привольно. Окрест такая тишина разлилась... вот знаете, бывает в летние дни час, когда и солнце, казалось бы, полыхает, а не жарко совсем. Облака плывут пухлые, и ветер особый, нежный. Тихо... Каждое деревце охота обнять, приласкать — ну да там их целая аллея была, разве управиться? Чудилось, будто они разговоры ведут потаённые, и страсть как хотелось узнать, о чём...
Слышу — скрип: прямо по аллее телега катит. Прежде там одни господа в экипажах разъезжали, а тут — крестьянин какой-то. Он, чуть доехал, орёт:
— Эй, жердь! Принимай дитё!
Я со скамеечки поднялся, подошёл к телеге.
Жалко, рисовать я не мастак, а то бы и вы увидели мою красавицу. Годков ей было семь-восемь, не больше. Платьишко простое, но доброе; верно, не крестьянская дочь она была, а самая что ни на есть баринова. Личико круглое, глазёнки огромные. Зелёные, как стекло у винной бутылки... Носик маленький, мягкий, ну просто еле выдерживаешь, чтобы не ущипнуть. Ну вот не кукла, совсем не кукла, а всамделишный котёнок — и зевает так аккуратно, и ушки у ней остренькие. Но бледная. Я сразу смекнул, что света солнечного она маловато видела. Взаперти жила или болела?
— Ну, — говорю, — привет! Будем с тобой жить. Как зовут-то тебя?
И вот что удивительно, не было в ней никакого испуга! Улыбается хитренько, молчит, но ясно, что не от робости, а из шалости.
— Не беда, выясним мы и имя твоё, и прозвание. А меня Францем величать.
Крестьянин тянуть не стал — пожитки её сгрузил и тотчас уехал. И остались мы одни — она да я, будто и не было здесь ввек никого.
Поставил её на землю. Стоим, таращимся друг на друга, точно и не люди мы вовсе, а звери какие. И вдруг она пальчиком показывает на аллею и кричит:
— Смотри, Белянчик побежал?
Звонкий, чистый у ней был голосок... Поглядел я туда. Тополя шелестят, и небо синее над ними, а в конце аллеи холм желтеет, как слиток золота. И ни души.
— Какой ещё Белянчик? Заюшка, что ли? Беляков тут нет — только серенькие, да и тех не часто усмотришь.
Шельмовато так на меня глядит и говорит:
— Может, и заюшка.
Баловница какая, играть со мной затеяла! Я голову не стал ломать — улыбнулся да повёл её во флигель. И началось наше с ней одинокое житьё.
Лорой её звали, Лорхен. Кроме имени ничего о себе сообщать не пожелала, а я не таковский человек, чтобы расспрашивать.
— Не велено, — объясняет, — милый Франц.
— На нет и суда нет, — отвечаю.
Что за ребёнок был! Ни разу не слышал от неё жалоб, ни разу не бранила она меня. А могла бы? Ещё как! Я человек незлобивый, и самый последний поварёнок меня мог и так и этак обложить, а я что? Смолчу, похожу недельку надутый, а потом потихоньку и вовсе забуду.
Я с годами-то подзабыл, как с детишками себя вести. Барону одно говорил, на уме другое имел — побаивался. Но Лорхен такой бойкой оказалась, что я и не знал уже, кто с кем нянькается. Ни о чём её просить не надо — всё сама сделает: и со стола уберёт, и лучка нарвёт, и постельку заправит... Маленькая хозяюшка, да и только!
Жили мы душа в душу. Лорхен вставала раньше меня, расхаживала себе по лачужке. Я ей строго-настрого наказал без меня за порог не ступать. И что вы думаете — слушалась! Часто находил её у окна. Туда глядит, сюда глядит, что-то про себя мурлычет — а наружу нейдёт. Вот кажется, совершенно в себя ушла. Ан нет! Всякий раз, что я хотел над Лорхен подшутить, затея моя не удавалась. Изо всех сил стараюсь не шуметь, чуть ли не на цыпочках крадусь... А она вдруг:
— Слышу тебя, Франц!
Оборачивается и хохочет, глазки сверкают — ну как такую не любить?
Делать было особенно нечего, и потому дни наши проходили в прогулках и играх. Товарищ из меня, понятно, неважнецкий — уж больно медленно соображаю. Куда мне с ней тягаться!
Яркое выдалось лето. Даже вода в ручьях, на что прозрачная — и та казалась серебряной. Что уж говорить о небе, деревьях, цветах!.. Жарко было, но ни зноя, ни духоты мы тогда не знали.
Я барона ослушался: ходил с Лорхен далеко, по любимым своим местам. Осторожно, само собой. Держу её за руку — ладошка против моей просто малюсенькая — и рассказываю о всяких разностях. Она глазеет по сторонам, меня ни капли не стесняется, словно я её натуральный папаша, и вышли мы прогуляться в публичный сад. Не убегает, не вырывается.
Я ведь поначалу думал, что она шалунья. Видно, и взаправду такой была, да что-то сдерживало. Однажды спросил её:
— Лорхен, а неужто тебе совсем не хочется одной побегать? Всё со мной да со мной. Не скучно тебе?
Отвечает:
— Боюсь я, миленький.
— Да кого же ты боишься? Чужого человека я отважу, а зверь сюда не забредёт.
— ВСЯКИХ боюсь.
— Кого это — всяких?
Она глядит на меня грустно так и шепчет:
— А ты их не видишь.
— Не Белянчика ли боишься?
— Нет, — говорит, — Белянчик добрый, а есть дурные.
Вот потому и бывали мы с ней повсюду только вместе. Выйдем на опушку, я в траву упаду да валяюсь, подрёмываю, а она играет тут же, подле меня. Разговариваем. Всё вопросы задаёт: почему травка разная бывает? Почему божья коровка с белыми пятнышками, а солдатики — с чёрными? Почему в одном ручье вода чистая, а в другом мутная? Я ей отвечаю, как могу.
Но порою посматривала она куда-то мимо меня и улыбалась этой своей кошачьей улыбкой.
— Белянчик там?
— Да, Франц.
Я головой изо всех сил верчу, но не вижу никого.
— Скажи хоть, каков он из себя? Что-то не могу я его приметить.
— Он весь белый-белый, как сахар, и лицо у него пустое.
— Как это — пустое?
— Да нет на нём ничего.
— Не может быть такого!
— Нет, может!
— А ты с ним разговариваешь?
Смеётся.
— Глупенький, да как же я с ним разговаривать буду, если у него рта нету? Он мне ручкой машет. — Тогда я тоже смеяться начинаю, и даже немножко завидно мне делается... Я ведь в детстве жил у моря, и отец мой был рыбак. Мать четверых погодков нарожала да умерла — а мне в ту пору уже десять стукнуло. Отец-то в море всё время, вот и приходилось мне одному маленьких пестовать. Другие ребятишки бегают, играют, а я даже в школу не ходил — нянчился с утра до вечера. Так и грамоте не выучился, читать по сей день не умею...
Ежели и случалось иной раз освободиться, то меня, олуха, никто знать не желал. Затеют, допустим, какую-нибудь игру — в разбойники или в рыцари. Меня зовут, а я в ответ:
— А как же мы рыцарями будем, коли лошадок у нас нет?
— Дурачина, да не нужны нам настоящие лошадки! Вот, возьми палочку да представь, что это лошадка!
— Как же я представлю, если это просто палочка?
Тут на меня махали рукой, и оставался я ни с чем. Шёл тогда на берег, на закат смотрел — уж он-то надо мной никогда не потешался.
А у Лорхен фантазия была такая, что она любому сочинителю нос утёрла бы! Позже доводилось мне слышать бог знает какие сказки — так те мне скучными показались. У девчурки моей ведь не один Белянчик был... Её, видно, одну воспитывали, вот и выдумывала разную невидаль. Я и не возражал. Нравится глупышке — пусть себе рассказывает. И ей веселей, и мне.
Иногда, правда, она через край хватала.
Идём мы как-то домой через лес — тропинка тенистая, прохладная. Деревья ну точно как колонны. Лорхен что-то пищит, вокруг меня вьётся. И вдруг — метнулась мне за спину.
— Ты что, Лорхен?
— Ой, спаси меня, родимый!
— Да что там?
Огляделся. Птички порхают, да мышки в траве шуршат. Я, признаться, осерчал.
— Что ты с толку меня сбиваешь? Всё, не видать тебе печенья за ужином.
Она разревелась, но вцепилась ещё крепче. Кое-как отлепил, взял в охапку да понёс. Утешаю, как могу.
Дома я смягчился, печеньем её накормил, но велел глупостями больше себя и меня не мучить. На коленях у меня сидя, успокоилась, но всё равно твердит:
— Франц, там ВСЯКИЕ были.
И глядит на меня серьёзно, не по-детски. Я уж и поверить готов, но себя пересиливаю. Беру яблоко и говорю:
— Вот, смотри. Яблоко — оно жёлтое и круглое. На солнышко похоже. Я возьму и скажу: «Это — солнышко». Ну и что же, тогда оно обжигать станет? Тем выдумки и хороши, что от них вреда никакого. И проку тоже, потому что выдуманное яблоко не скушаешь! Чего же ты в лесу перепугалась?
— ВСЯКИХ.
— Так ведь нет их! Вот какие они с виду?
— Не знаю, они прячутся всегда.
— Ну видишь! Были б они страшные, как жабы или змеюки, это б ещё куда ни шло. А то ты боишься, а чего — сама не знаешь! Они ж тебя не покусают, не поцарапают. Выдумки есть выдумки. На то только они и годны, что девочек маленьких пугать.
Лорхен головкой кивает — обещает слушаться. На этом мы и порешили.
Бывали и в доме. Перед отъездом все двери заперли наглухо, открывалась только одна в левом крыле — самая неприметная. Через неё ходили по всяким хозяйственным нуждам. Там деревья прижимались вплотную к дому. Потому, хотя навеса на крыльце и не было, от дождя оно бы спрятало.
В первый раз я чуточку робел: ну как же, в господский дом — и без хозяев. До чего же глуп человек! Вот знал, что в жизни ничего там не украду, и что красть-то нечего. А ведь едва ли не вором себя чувствовал, когда ключи доставал!
Внутри Лорхен подивилась кухне: таких громадных она ещё не видывала. Кроме этого, в той части интереса для нас не оказалось, и отправились мы дальше.
Как очутились в крайней зале (в ней, как я знал, обедали), Лорхен ахнула. Ещё бы! Удивительное было зрелище: сквозь двери напротив мы видели насквозь весь первый этаж. Двери, а за ними ещё двери, а за теми — ещё... И так до последней комнаты. Все украшения здесь сняли, и остались голые белые стены. День выдался солнечный, и оттого они ещё белее сделались, разве что не засияли — окна-то в усадьбе огромные. Всё светом залито... Потолки же высоченные были, словно в церкви. Каждый шаг эхом отдавался.
Мы дошли до середины, где главный вход, и там уселись прямо на пол. Если уж у меня дух захватило, то Лорхен и вовсе огорошена была. Совсем притихла. Сидит, смотрит во все глаза.
— Ну что, будешь здесь играть? Здесь тебе бояться нечего. Пустовато, конечно. Вот раньше пройти нельзя было: и ковры тут лежали, и кресла стояли... Сейчас всё унесли. А вон по той лестнице господин барон и его гости подымались в свои спальни.
— Хочу наверх.
— Ну, пойдём тогда.
Ступеньки для неё были высоковаты, но карабкалась сама, хоть и кряхтела, как старушка. А я улыбался — так, чтоб она не видела. Обиделась бы ещё, подумала, что смеюсь.
Стены на втором этаже другого цвета были, голубые. Мы ходили из комнаты в комнату. Там оставалась ещё кой-какая мебель, и Лорхен залезала на стулья и кровати. Прыгала, как козлёнок. Узнал бы об этом барон — крепко бы мне влетело! Но я хотел её порадовать. Да и самому любопытно было поглядеть, потому как не приходилось мне прежде бывать в господской опочивальне.
День клонился уже к вечеру, а мы никак не могли остановиться. Всё-таки тянет роскошество к себе, ой как тянет!
В правом крыле обнаружили мы детскую. Я сразу догадался, что это она, как ангелочков над дверьми увидел. Там три комнаты: по обе руки от входа — спаленки, а посерёдке — игровая. Жалко, игрушек там давно уже не водилось. У барона были сын и дочка, но девочка захворала и умерла, когда ей годков было, как Лорхен. А мальчик постоянно жил в городе.
В комнате слева нашёлся даже стульчик, и любимица моя на него уселась. А я всё так же — на пол плюхнулся. Ещё были там два окна, кроватка и шкафчик. Да зеркало в углу. Такие обычно у знатных дам бывают, но барон для дитятки своей денег не пожалел и взял красивое, большущее. Даже я, здоровила, целиком отразился!
Кстати, возле него и умерла баронова дочка (Лорхен я о том говорить не стал — что зазря девчурку волновать?). Нашла её нянечка — утром, нежданно-негаданно. Сказывала потом, что лежала бедняжка так, будто смерть свою в глуби зеркальной выискивала: близко-близко, с глазами открытыми...
— Не к добру это, что она перед зеркалом всю ночь оставалась! — говорила нянечка.
— Да почему же?
— Ах, так нельзя ведь! Завешивать зеркала надо, коли покойник в доме!
— Ты, матушка, и вправду так веришь?
— Верю — не верю, а порядок должен быть!
А я вот не верил и не верю. Да не легче мне от этого живётся...
— Эх, Лорхен, будь я богат, ты жила бы в такой же комнатке, и платьишки у тебя были бы самые лучшие, и...
— Милый, милый Франц! Я тебя и так люблю! — смеётся и на шею мне бросается.
— Да нет же! Вот ты смотри, — и несу её к зеркалу. Держу перед зеркалом и говорю: — Да разве ж ты не хороша, крошечка моя? Я разных девочек видел, приезжали сюда всякие. Так они ведь дурочки все! Одна капризничает, другая вредничает, третья варенья просит!
Лорхен хохочет-заливается, а мне того и надо. Поставил её прямо на полку, треплю за щёчки, и сам рожи корчу. Дурачусь, как могу. В комнате уже темнёхонько становится. Закат за окном рыжий, густой — всё будто в золоте.
Вдруг вижу, Лорхен вся враз побледнела. Уставилась в зеркало, точно змея перед ней, и оторваться не может.
Думал, она играет, притворяется.
— Ты что же, Лорхен, застыла-то? Или кого другого в зеркале увидела?
Зажмурилась так резко, что я вздрогнул.
— Что с тобой, солнышко моё?
Молчит, но глаз не открывает.
— Чего испугалась?
Тихо-тихо шепчет:
— Франц, ты велел мне глупостями не заниматься, вот и не буду я тебе ничего говорить. Привиделось просто.
— Ох, беда мне с тобой! Пошли-ка отсюда.
Посадил её себе на спину, и двинулись мы обратно. Пока на первый этаж не спустились, Лорхен ни в какую не желала слезать. Там сама пошла — да ходко как, я едва за ней поспевал.
Как до крыльца добрались, я и сам обрадовался. Всё-таки в доме воздух суховатый, неживой. А там, под деревьями, как вдохнёшь — будто чего сладкого глотнул... И темень стояла уютная, мягкая.
Дома очаг разжёг — просто так, Лорхен на радость, — и убаюкал её.
После мы в дом ходили, но редко, и на второй этаж не подымались.
Долгие были дни, и жилось нам беззаботно. Никто нам не мешал. Бродили, где хотели. Лорхен стала спокойнее, не пугалась больше по пустякам. Даже Белянчик к ней не приходил — так говорила.
Как-то раз, в один особенно хороший денёк, набрали мы всяческой провизии и отправились на далёкий луг, где Лорхен ещё не бывала. Диковинные там росли цветы. Такие красивые, пожалуй, не во всяком городском саду сыщешь — и фиолетовые, и красные, и жёлтые, и каких только нет! Благоухание такое, что голова кругом идёт!.. А если не полениться, то можно к реке сойти. Вода в ней холодная и вкусная... Райский, словом, уголок!
Как поели, меня сморило.
— Лорхен, собери-ка цветов да сплети веночки себе и мне. Но далеко не отходи. А я подремлю чуток, — сказал и тут же уснул. И приснился мне странный сон...
Грезилось мне, будто вот так же я лежу в траве и сплю, а Лорхен отошла в сторонку, к деревьям. Знаете же, как во сне бывает: можно зараз дюжину вещей наблюдать. Вот и тогда, хоть и валялся я пузом кверху, а Лорхен видел так, как если бы за спиной у ней стоял.
Она нагибается, цветы рвёт. Внезапно застыла.
— Кто здесь? — говорит. Тишина. Потом немного поодаль в лесу зашуршало что-то. И вижу: тут и там появляются чуть повыше корней волосатые ладошки. Маленькие, как у обезьянок, только пальчики длиннее. Шлёп, шлёп — бьют по стволам. За каждым деревом, видно, кто-то прячется, а показаться не желает. Мне смешно стало. Что за проказники такие?
— Мы, Лорхен, — слышу тоненький голосок, — мы. Поможешь нам? Пойдёшь к зеркалу?
— Нет, не пойду! — дрожит вся, а с места не двигается.
— Не пойдёшь? Тогда мы Франца твоего убьём.
— Нет, он сильный!
Голосок знай себе лопочет:
— Сильный он, да дурак. А нас много. Мы его утащим к себе. Сперва глаза выедим, потом за уши примемся!
Я уж злиться начал. Хочу встать, а не могу. Что поделаешь — сновидение.
— А Белянчик твой знаешь где? Съели мы его!
Лорхен расплакалась:
— Нет, не верю! Не добраться вам ни до Франца, ни до Белянчика!
Тут ей в ноги что-то шлёпнулось. Взвизгнула.
— Вот он, твой Белянчик. Пеняй на себя... — сказал голосок и утих. Лорхен всё так же стоит, а ладошки исчезают. Вот уж и нет за стволами никого... Ну, думаю, теперь можно и как следует поспать! И вот ведь диво, во сне заснул как убитый!
Продрых я несколько часов. Спал бы и до вечера, да Лорхен растормошила.
— Вставай, лежебока! Негоже нам в лесу ночевать!
Поднялся, потянулся...
— Чудной сон мне приснился, Лорхен! Как будто ты со зверюшками какими-то толкуешь, а они всякими гадостями грозятся!
— Экий ты, Франц, выдумщик сделался! А ещё меня бранил!
— А вот видел я ещё, как ты плакала.
— Да ты что? С чего бы это мне плакать?
И точно, глазки у ней блестели, как всегда — не от слёз вовсе. Улыбается, веночек мне протягивает.
— Ну и славно. Нечего себе голову забивать. Давай веселей!
Из любопытства сходил я к тому месту, где Лорхен в моём сне стояла. Трава чуть примята, и всё.
Заковыляли мы назад и до вечерней зари были дома.
Приключилось со мной ещё и вот что. Лорхен очень нравилось смотреть на пламя, и как темнело, я разводил огонь в очаге. Снаружи боязно было — а ну если кто увидит?
А в тот вечер ещё дождик пошёл, прохладно стало. Я собрался за дровами. Лорхен за рукав мой ухватилась и говорит:
— Не ходи, Франц! Мне одной страшно!
— Ой, какая пугливая! Да я же мигом обернусь! Туда и обратно.
Взял фонарь и вышел.
Сарай стоял тут же, за флигелем, но идти было тяжело, потому что задождило, и тропка раскисла. Поскользнулся разок-другой.
Ещё шагов десяток мне бы прошлёпать, да тут фонарь взял да и потух. Я решил обойтись без него. Ясное дело, по этакой темени ходить — малое удовольствие. А куда деваться было?
Чуть переступил порог, как под ногу мне что-то подвернулось. Я не устоял и со всего маху бахнулся головой о поленницу. Дровишки посыпались — правда, только те, что вверху были, а то худо бы мне пришлось... Калоши с меня соскочили. Так и лежал я, оглушённый, самым несуразным манером: сам внутри, пятки снаружи мокнут... А дождик их щекочет и щиплет. И не перестаёт. А капли словно и не капли, а коготки. Мне уже больно, но даже пошевелиться — и то не могу.
Слышу вдруг, как Лорхен кричит:
— Франц! Франц!
Бедняжка, когда невмочь стало ждать, искать меня пошла. Я тотчас забыл обо всём. Поднатужился, промычал ей что-то...
Прибежала. Запричитала как! Ревёт в три ручья, а полешки с меня скидывает... Кое-как я с её помощью поднялся, да побрели мы домой. Я босиком. Лорхен, как ни старалась, обувки моей не нашла. Далёко, видать, отлетели калоши-то.
При свете обнаружилось, что приложился я знатно — вся голова в кровище.
— Экий я, Лорхен, дурак! Не послушался тебя, пошёл.
— Дурак, дурак! — сердится, значит. Но вижу, что рада-радёшенька. Тряпочкой меня обтирает и приговаривает:
— Будешь знать? Будешь знать?
— Буду, цветочек мой, буду.
Ни в какую не разрешает самому ноги вымыть. Но лишь взглянула на них — обмерла вся.
— Миленький, да у тебя же и ножки в крови?
— Как так? И вправду так! Я сперва-то и не заприметил того. Надо же, исцарапался! Ну всё, теперь я умненьким буду.
Улыбнулся ей — и она в ответ, да только грустно как-то. Сильно я её напугал. Волнений больше было, чем крови — скоро я оклемался.
Спали мы в обнимку, и в ту ночь она особенно тесно ко мне прижималась.
На следующее утро я сходил к сараю, прибрался, дров домой натаскал. Калоши так и не сыскались. До сих пор гадаю, куда они подеваться могли.
Погода ещё лучше стала, да вот Лорхен загрустила. Она ведь за эти месяцы загорела, от бледности своей избавилась. А тут — сидит день-деньской в нашей комнатке, сама с собой играет.
— Голубушка, да что же с тобой такое? Ушко у тебя болит? Сердечко? Горлышко?
На всё только головкой мотает:
— Не болит у меня ничего. Грустно немножко, и всё. Ты не волнуйся.
— Да как же мне не волноваться? Лето в разгаре — гулять бы да гулять... Что ж ты хандришь так? Точно не хвораешь?
— Болела бы, так сказала бы.
— Ну а что же, и Белянчик к тебе не придёт? Если уж я тебя развеселить не могу, пусть он постарается.
— Да нет же его, миленький.
— Так пусть будет, коли тебе плохо!
— Нет его, нет его... — и слёзки потекли.
Обнял её, приголубил.
— Оправишься, оправишься. Где-то война идёт, люди друг друга убивают. Там холодно, небо всё в тучках. Худо людям приходится. Господин барон, наверно, тоскует по здешним местам. Посмотри вот только, какая синева! Птички как поют красиво, слышишь? Боженька столько хорошего создал, а ты — самая хорошая. И этот край таков, что никакого зла здесь быть не может. Потому-то тебе здесь и самое место.
Она, дурочка, от этих моих слов горше прежнего заплакала. Я только крепче её обнял.
— Да пройдёт, пройдёт...
Бывает в августе особая ночь. Она всегда одна в году, это я наверное знаю. Луна тогда нежно-белая — детская щёчка, да и только! Темнота густая, но видно всё не хуже, чем под солнцем. А дышится легко и приятно.
Впервые увидел я такую ночь ещё мальчишкой. А потом каждый год ждал её. Ничто меня не могло удержать взаперти, когда она приходила. Сидел где-нибудь один, на луну глядел до утра...
Вот в такую-то ночь и потерял я свою Лорхен.
Днём пришлось поработать, и я притомился. Лорхен спать уложил, сам на кровать рухнул и уснул. И забыл совсем, что стоит август.
Очнулся оттого, что поцеловала меня Лорхен в щёку.
— Прощай, миленький, — шепчет. Пока я спросонок пытался сообразить, что это значит, взяла она фонарь и ушла.
Как очухался, так мигом вскочил с кровати. Бегом за ней. Вижу, огонёк за угол усадьбы поворачивает — туда, где дверь.
Я бы Лорхен в два счёта нагнал — разве убежишь далеко на таких маленьких ножках? Да вот луну тучка закрыла, а фонарь я второпях не подумал захватить... Несусь сломя голову — но что ни кочка, падаю... Подымаюсь, дальше бегу. И чувствую почему-то, что грешно в такую ночь бегать, в такую святую тишь...
Добежал кое-как до крылечка. Дверь распахнута, ключи на полу валяются. Я туда. Внутри, в потёмках, дорогу разбирать ещё тяжелее. Слышу, как топочет где-то Лорхен по полу, по звуку и иду.
Добрался, наконец, до обеденной залы. Луна вышла — всё будто молоком залила. Успел я увидеть, как метнулась впереди Лорхен в сторону, на лестницу.
— Лорхен! — ору что есть мочи. Мчусь, как сумасшедший...
Взбежал наверх, встал. Куда дальше — не знаю. Голосок её раздался. Вслушался — справа доносится. В детской она, вот как!
Совсем запыхался. Еле ноги волочу.
— Ах ты, шалунья, умотала меня вконец?
А она лопочет что-то своё, но не отзывается.
Вот уже и она, детская. Но не успел я зайти, как Лорхен оттуда пулей вылетела — и давай по коридору. Тут уж я разозлился.
— Да что с тобой, Лорхен? Не умаялась ты от этой беготни?
А она СМЕЁТСЯ! Добежала до угла и остановилась. Ручонкой мне машет: иди, мол, сюда.
— Постой! Да подожди же меня! — кричу, а сам боюсь: неужто у ней горячка случилась? Ближе подобрался — и испугался, что горячка-то у меня самого: почудилось мне, что платье её жёлтым стало. А ведь было беленьким. Но думается мне, это всё луна шалила.
Только я подступил — а она опять бежать! Встала у лестницы и ждёт меня.
— Лорхен, дурная это забава! А ну-ка прекрати!
Какой там! По всему зданию меня водила таким манером, без всякой жалости... Я уже и задыхаться начал, но всё за ней, за ней...
Долго так блудил. Не заметил, как оказался на крылечке. Платьице её меж деревьев мелькает, словно она там в салки с кем играет, резвится. Я расплакался.
— Милая Лорхен, что же ты со мной делаешь? Да разве я сотворил тебе какое зло, чтобы ты меня так мучила? Вот и в сердце у меня закололо...
То, что она мне ответила, буду я вспоминать до конца дней своих — а забыть очень хотелось бы, поверьте...
— И поделом тебе, Франц! Дубина ты и лопух! Драгоценной своей Лорхен не уберёг — так и не нужна она была тебе! Иди, любуйся своей луной, баран! — голос визгливый, капризный. Никогда прежде она так не говорила. Я оторопел.
— Деточка моя, да что же ты?
— Деточка? — передразнила и такой бранью разразилась, что я того снести не смог. Голова моя вмиг потяжелела, и повалился я, как мешок...
Чувствую, подошла ко мне — да будто не одна. Так в ушах шумело, что слышались мне многие голоса, и шлёпанье, и скрежетанье... Наклонилась и в ухо мне шепчет:
—Хочешь Лорхен свою повидать — сходи в детскую. Авось и увидишь что, хоть очень я в том сомневаюсь. — Помедлила. — Ну, прощай, Франц. Спасибо тебе за всё. А я пошла к своим.
И всё. Шум стих, и я забылся...
Сколько провалялся так — не знаю. Очнулся, когда уже было утро. Еле встал. Огляделся. Всё те же деревья, и букашки жужжат, как раньше. Ветерок гуляет... А Лорхен — ни следа. Тут вспомнил, что она мне сказала давеча, и воротился в дом. Тяжко, тяжко на душе было. Вот и следы её в пыли — крошечные, ну просто игрушечные. А где сама она, то мне неведомо...
В детской нашёл я только потухший фонарь да лоскуток от её платья. Махонький совсем, я бы его и не заметил, не лежи он прямо у зеркала. К губам его поднёс, поцеловал — а сам слёзы лью, потому что чую: не встретиться мне больше с Лорхен моей.
Как она платьице своё порвала, я и не задумывался тогда. Сейчас же это мне покоя не даёт. Коли зацепилась на бегу за что-то, так неужели подобрала обрывочек? Принесла ведь с собой, на самое видное место положила! Или так она попрощаться со мной хотела? Ах, не узнать мне того никогда!
Посмотрел я в зеркало. И до того ясно Лорхен увидел, что жутко стало. Как живую! Будто и не было двух месяцев, будто по-прежнему стоим мы тут вместе. Глаза у ней испуганные, круглые... Совсем затуманился у меня взор, и расплылось отражение...
Постоял немного да вышел из комнаты вон.
Несколько недель её искал. Исходил всю округу, все овраги излазил. Не спал почти, вставал с рассветным лучом и до самой ночи глотку надрывал:
— Лорхен! Лорхен!
Но не откликался никто, одни птицы лесные... Красиво было. Но у леса, будь он хоть самым пригожим, ввек не допросишься ничего...
Не уследил я за Лорхен. Да, недаром меня Зевакой прозвали... Точила её немощь какая-то, съедала, а я и не видел ничего... Лекаря я в глуши такой не сыскал бы, конечно. Да не в лекаре дело. Сам оплошал. Может, жар какой на девчушку напал — и не вынес умишко её, сломался. Словно мало было этих фантазий...
Лишь осень настала, бросил я усадьбу и ушёл в лес. Будь что будет, думаю — мне теперь всё едино жизни нет.
Скитался я сначала по лесной глухомани, после к людям вышел. Война-то, оказывается, в два месяца кончилась. И люди всюду весёлые — а я меж ними ходил, как мертвяк. Работал, где придётся.
Случайно узнал в одном трактире, что барона моего на войне убили. Что там с усадьбой сталось, меня не тревожило. Ни одной чужой вещи я не взял, а за Лорхен мне ответ держать перед одним Господом...
И с тех пор никто уже не называл меня Зевакой. Тошно мне глазами своими на белый свет смотреть. Не углядели они того, что должны были. Слепой я оказался, слепой и разумом нищий...
Нынче меня Бирюком кличут.

Тенталия Карнем
Раса: сильфида
Класс: элементаль
Здоровье: 60
Сила: 20
Мана: 70
Интеллект: 61
Ловкость: 90
Сильфиды состоят в родстве с феями и нимфами. Они дружелюбны и любопытны. Все сильфиды от природы умеют левитировать и становиться невидимыми, они наделены способностями к магии, особенно связанной со стихией воздуха. Могут становиться газообразными.

Дата: Суббота, 18.06.2016, 09:59 | Сообщение # 55

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Когда мы с сестрой Бетси были детьми, нам довелось немного пожить в очаровательном старом фермерском доме. Нам нравилось исследовать его пыльные уголки и забираться на яблоню, что росла на заднем дворе. Но БОЛЬШЕ всего нам нравился призрак.
Мы называли ее Мать, за ее доброту и заботу. Иногда, когда мы с Бетси просыпались, на наших прикроватных тумбочках стояли кружки, которых не было до этого. Их оставляла Мать, должно быть волнуясь, что мы проснемся от жажды ночью. Она просто заботилась о нас.

Среди мебели там был старинный деревянный стул, который мы убрали к дальней стене гостиной. Пока мы бывали заняты, играя в игры или смотря телевизор, Мать по сантиметру двигала этот стул по комнате в нашу сторону. Иногда ей удавалось дотолкать его до середины комнаты, почти до нас. Мы всегда чувствовали печаль, убирая его обратно к стене. Мать просто хотела быть ближе к нам.

Годы спустя, когда мы уже давно уехали оттуда, я наткнулся на старую газетную статью о предыдущем жильце фермерского дома, вдове. Она убила двоих своих детей, дав каждому из них стакан отравленного молока перед сном. А затем она повесилась.

Но не это напугало меня больше всего.

В статье была фотография гостиной фермерского дома, и на веревке, перекинутой через балку, висело женское тело. Под ним, точно в центре комнаты, валялся старый деревянный стул.

Дата: Вторник, 21.06.2016, 08:39 | Сообщение # 56

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Карта памяти заполнена
«Карта памяти заполнена» — замигало на экране фотоаппарата. Я лениво зевнул, топнул ногой, разогнав усиленно позирующих в ожидании подачки голубей, — и начал возиться с заменой карточки.
Через минуту я уже снова крутил головой в поисках подходящей модели для съемки. Парк был мной исхожен и исщелкан вдоль и поперек, птицы не вызывали у меня приступов умиления — а местные жители уже давно набили оскомину своей удивительной похожестью друг на друга.
Это был маленький городок, один из тех, что возникали в Казахстане на месте старых военных баз, которые, в свою очередь, дислоцировались на месте еще более старых поселений.
Я приехал сюда на каникулы к родственникам и не намеревался задерживаться надолго. Нет, природа тут была красивая, не буду врать. И сам городок уютный. И люди не противные. Но было тут невыразимо скучно, затхло и, как выражается моя племянница, — «паутинно».
Вдруг вдалеке между деревьями мелькнула тонкая фигура.
Я навел видоискатель, приблизил. О, кто-то новенький! Симпатичная молодая женщина, не видал раньше ее здесь. На лице, в районе носа что-то поблескивало — видимо, пирсинг. Странно, никогда не видел здесь девушек с пирсингом.
Я щелкнул.
Посмотрел на экран фотоаппарата. Да, далековато, конечно, но вроде неплохо. Потом увеличу, посмотрю, как получилось.
Перевел взгляд обратно на рощу. Девушки не было. Жаль, было бы неплохо познакомиться…
Вдруг фотоаппарат сильно тряхнуло. От неожиданности — в голове даже мелькнуло, что держу что-то живое — я разжал руки. Пластиковый карабин шейного ремешка не выдержал резкого рывка, с омерзительным треском лопнул, и фотоаппарат упал в пыль.
Я чертыхнулся — несколько месяцев копил на эту фотокамеру со всех своих случайных заработков — и мне бы не хотелось потом бегать по местным сервисам, один из которых и так уже который день кормил меня завтраками.
Я подобрал аппарат, осторожно протер корпус футболкой и от греха подальше направился домой.

* * *
Зайдя в квартиру, я привычным движением бросил ключи на мягкий пуфик, стоявший у двери, и пробежал в комнату. Все то время, пока я шел домой, мне казалось, что в фотоаппарате что-то дребезжит — и я боялся, что это признак выбитых деталей или сорванных креплений.
Достал старую, помутневшую лупу — и просмотрел каждый миллиметр корпуса. Нет, ничего особенного. Поднес к уху, потряс — да нет, тут тоже вроде все нормально. Никакого шума сверх обычного.
Ладно, сейчас разберемся.
Я прошел в коридор, поймал в видоискатель коврик и пуфик, щелкнул.
Вроде все нормально.
Встал на пороге комнаты, сфотографировал шкаф.
Тоже все нормально.
Подошел к аквариуму с рыбкой, стоящему на столе, взял крупный план.
И тут ничего особенного.
Хм.
Я сделал еще около десятка фотографий разной степени резкости — и не обнаружил ничего хотя бы сколько-нибудь странного.
Затем сфотографировал телефон — старый, еще с диском — и набрал номер.
— Когда будет готов ноутбук?
Парень на том конце провода долго мялся, из чего я понял, что они еще даже и не приступали к моему заказу, а потом обреченно пробубнил:
— Думаю, что через неделю.
Я плюнул и бросил трубку.
Затем вернулся в комнату, еще раз включил аппарат и посмотрел отснятое. Ну ладно, эти я удалять пока не буду. Когда мне вернут ноутбук — если вернут! — сравню с теми, что были до падения. Мало ли что.
Что-то гулко ухнуло в коридоре.
— Сашка? — крикнул я.
Племянница уже неделю гостила у меня, пока ее родители укатили в научную командировку в какой-то из соседних аулов. Не могу сказать, чтобы меня это особо напрягало — главное, чтобы ее не напрягал я. Она была обычной восьмилетней девчуркой, лишь в меру признающей авторитеты дяди, который старше ее всего лишь на полтора десятка лет.
Ответа не было.
Я вышел в коридор.
Один из старых рыбацких сапог, стоявших около пуфика, был опрокинут. «Как же это я должен был об него запнуться, чтобы уронить?» — мелькнуло у меня в голове.
Я поднял сапог и аккуратно прислонил его к стене.
В двери заскреблись ключом.
— Саш, я открою, — крикнул я.

* * *
Племянница была поглощена дневными впечатлениями и уплетала за обе щеки вермишель.
— ДядьПаш, а собачке можно положить? — внезапно спросила она.
— Какой собачке? — не сразу поднял голову я, занятый сковыриванием липких вермишелин с краев тарелки.
— Моей собачке, — пояснила она.
— Какой-какой собачке?
— Ну вот она, около стула сидит, — указала она вилкой.
Я затаил дыхание. Мне еще тут собаки не хватало. Ну, Сашка, от тебя я не ожидал такой подлянки!
Я с опаской наклонился и приподнял скатерть. Никакой собаки и в помине не было.
А, ну все понятно. Воображаемый друг. Ну-ну.
— А, вот оно как… А как она выглядит?
Девочка задумалась.
— Ну, он такой… — она покосилась на пол рядом со стулом. Я, затаив дыхание, тоже уставился туда. — Он небольшой, мне чуть до колена… Лохматый. Очень–очень лохматый. И еще у него язык мокрый.
— Он тебя что, облизывал?
— Разумеется, дядя Паша. Собаки всегда облизывают тех, кто им нравится.
Ну что ж, видимо, фантазия современных детей уже перешла в 5D. Я-то в свое время представлял только, что палка — это винтовка. Но до текстуры дело не доходило.

* * *
Единственным суеверием, к которому я относился благосклонно, было мнение о том, что выносить мусор после заката — к отсутствию денег. Деньги лишними не бывают — поэтому и сейчас, подхватив пакет, я отправился на помойку.
Открывая дверь подъезда, я чуть не ударил какого-то ребенка. А взглянув на него — чуть не выронил из рук мусор.
Мальчик как мальчик. Живой. Нормальный. Руки–ноги на месте. Одет простенько. Лысый.
Не стриженый, не бритый, а именно что лысый — такой, какими бывают дети после химиотерапии. Но в том-то и дело, что он не выглядел больным. Странным — да, непонятным — да, зловещим — тоже да, но ни в коем случае не больным. Мальчик как мальчик. Лысый.
Я пробормотал что-то про то, что нужно быть осторожнее, и быстрым шагом отправился к помойке. Какой неприятный тип, а.
Когда я возвращался обратно, перед подъездом уже никого не было.
Лысый мальчик играл в песочнице с детьми. Я замедлил шаг. Он поднял голову и вперился в меня глазами. Я остановился. Мальчик не сводил с меня глаз.
Меня передернуло, и я пулей влетел в подъезд, даже не придержав за собой дверь.

* * *
Зайдя в квартиру, я привычным движением, даже не глядя, протянул руку над тем местом, где находился пуфик и разжал пальцы.
Ключи со звоном брякнули об пол.
Пуфик был отодвинут сантиметров на двадцать в сторону.

* * *
— Зачем ты передвинула тумбочку в коридоре? — спросил я, заглядывая к Сашке в комнату.
— Я не передвигала, — отозвалась она, листая какую-то книжку.
Ну, в принципе да, зачем ей это.
— Слушай, — сказал я. — А кто там за мальчик во дворе? Лысый.
— А, этот… — пожала она плечами. — Он сегодня вечером появился.
— А кто он такой?
— Не знаю. Он просто забавный, — пожала она плечами. — С ним смешно.
— Смешно? — это было последнее, что я мог представить по отношению к этому мальчику.
— Ну да, — кивнула она. — Смешно. А что?
— Да нет, ничего, — покачал я головой. — Ничего. Давай, пора спать скоро.

* * *
Я открыл глаза.
В комнате было темно — скорее всего, час, а то и два ночи.
Что-то мерно постукивало в районе окна.
Видимо, какой-то ночной мотылек по дурости залетел в форточку, а теперь тычется, — подумал я. Надо бы выпустить, а то так всю ночь не даст заснуть.
Сонно щурясь, я нащупал ногой тапки и, не включая свет, поплелся к окну.
Только на середине комнаты я поднял глаза — и, заорав, отшатнулся.
Там, с той стороны, прижавшись лицом к стеклу, на меня уставилось вытянутое, абсолютно белое лицо.
И у него не было глаз.

* * *
Я стоял на кухне, прижавшись спиной в стене, и пил воду прямо из графина. Мои зубы лязгали по стеклу, а я боялся остановиться, словно этот процесс оберегал меня.
В кухню зашла заспанная Сашка.
— Дядя Паша, — прогундосила она, зевая. — Что случилось?
Я обнял графин и прижал его к себе.
— Саш... — осторожно начал я. — А ты ничего необычного не замечала?
— Например? — она потерла кулачком глаза.
— Ну… чьи-нибудь лица в окне?
— Дядя Паша, — она серьезно посмотрела на меня. — Мы на пятом этаже. Какие лица?
Какие лица…
Я вжался в стену еще сильнее.
— Вам приснилось, — резонно сказала она.
Ну что ж, может и так.
Может и так, подумал я, осторожно входя в свою комнату, предусмотрительно включив везде на пути своего следования свет.
Может и так.
Может, это просто ветер гонял полиэтиленовый пакет по воздуху.
При свете комната выглядела безобидно.
Я подошел к окну и осторожно выглянул.
На подоконнике со стороны улицы — там, где ржавчина покрыла металл плотным слоем — виднелись длинные полосы, словно кто-то пытался за него уцепиться.
Остаток ночи я провел с включенным светом.

* * *

К утру я все-таки задремал, и поэтому потом вполне резонно предположил, что давешнее лицо — всего лишь обрывок сна. Правда, на подоконник я решил не смотреть. Дабы не портить уверенность про сон.
Сашка, как всегда наспех покидав в себя завтрак, умотала на улицу — на полную катушку проводить каникулы.
Я же сидел за столом и думал, звонить снова в сервис по поводу ноутбука, или же дать им еще один шанс.
Тут что-то заскрежетало за моей спиной.
Я оглянулся.
По комнате, цепляясь за выщерблины паркета, медленно полз стул.
— Сашка, — крикнул я. — Прекрати! Отвяжи леску! Пол попортишь!
И тут же осекся, вспомнив, как Сашка час назад громко хлопнула дверью.
Или же она меня одурачила и целый час сидела тихо, как мышь, чтобы сейчас напугать?
— Сашка! — повторил я.
Стул прекратил ползти и, покачавшись пару секунд, остановился на месте.
— Ну вот то-то и оно, — удовлетворенно сказал я.
Стул дернулся и пополз обратно.

* * *
Я чуть ли не по деталям разобрал стул — но не было ни лески, ни пружинки, ни чего бы то ни было еще. Я также облазил всю квартиру — но не нашел и следа Сашки.
Оставалось только одно — она каким-то образом меня одурачила, а потом тихонько выскользнула из дома. Все это выглядело весьма правдоподобно, кроме одного «но» — Сашка никогда ранее не увлекалась подобными розыгрышами. Хотя да, надо иногда с чего-то начинать. Возможно, воображаемая собака была пробным камнем, проверкой — смогу ли я ей поверить.
Ох, Сашка, ну только вернись домой, я уж тебя пропесочу. И даже оправдание, что тебе скучно, не приму.
Я вернулся за стол и взял в руки фотоаппарат.
Но не успел я включить ушедшую в режим сна технику, как новый скрип заставил меня поднять голову.
На этот раз это была дверца шкафа.
Она медленно, словно с опаской, открывалась.
Ну конечно, на этот раз Сашка уже была ни при чем. Рассохшееся дерево — вот и все.
Дверца открылась до конца и моему взгляду предстала куча книг, наваленных в хаотичном беспорядке. Я не страдаю особым чистоплюйством, но напоминание об этом меня не радует.
Поэтому я встал и прикрыл ее.
Не успел я сесть за стол, как она снова открылась.
Я снова встал и прикрыл ее.
Она открылась снова.
Я припер ее стулом.
Вернулся за стол.
Не успел я включить аппарат, как стул с грохотом упал.
Дверца медленно открывалась.
А потом так же медленно стала закрываться.
Я сглотнул.
Мне стало жутко.
И чтобы отвлечься, перевел взгляд на экран фотоаппарата.
И почувствовал, как мои ноги похолодели.
Там, на экране фотоаппарата, в той комнате, что была — исключая меня — абсолютно пуста, стояла женщина.
Стояла и открывала и закрывала дверцу шкафа.
И в такт этому так же открывалась и закрывалась дверца в моей комнате.
А потом женщина оглянулась.
Да-да, оглянулась — на меня, на меня, наблюдающего за ней на экране. Словно тот на самом деле был окном, через которое она могла меня увидеть.
У меня онемели щеки, похолодел кончик носа, а в спину словно вбили кол — и пальцы, пальцы вцепились в фотоаппарат так, словно без этого я бы упал.
И ни одной мысли не осталось в моей голове.
Я просто сидел и смотрел, как она приближается.
Она.
Красивая — безумно красивая — женщина.
Та самая, которую я тогда сфотографировал первым кадром на этой карточке.
И что-то поблескивало у нее на лице.
Только это был не пирсинг.
Нет, ни в коем случае не пирсинг.
Просто потому что тут не делают пирсинг.
На металлических носах не делают пирсинг.
Она подошла совсем близко — так, что лицо заполнило практически весь экран.
А потом подняла руку и поскребла ногтями.
С той стороны.
Нет, не ногтями.
Человеческие ногти не бывают такими длинными.
И металлическими.
А потом размахнулась.
И ударила с той стороны по стеклу экрана.
Фотоаппарат выдернуло у меня из рук и отшвырнуло к стене.
Я сидел в одном конце комнаты и сжимал в руках тесак для мяса — самое опасное, что смог найти. Фотоаппарат лежал в другом конце — накрытый ведром.
Я пытался найти объяснения произошедшему и не мог. А может быть, боялся их найти.
На столе началось какое-то движение.
Я осторожно перевел взгляд.
Рыбка в аквариуме судорожно дергалась.
А потом перевернулась на спину, и из ее распоротого брюшка потянулись тонкие темные ниточки внутренностей.

* * *
В коридоре что-то зашуршало.
Я сжал тесак и повернулся лицом к двери.
В замке провернулся ключ.
Я перехватил тесак поудобнее и поднял его.
— Дядя Паша? — раздался тонкий девичий голос.
Я спрятал тесак за спину и вышел в коридор.
Сашка стояла на пороге и задумчиво глядела на пол.
— Дядя Паша, а зачем ты коврик передвинул?
Резиновый коврик, который по старой привычке постоянно прикрывался газетой, был сдвинут на полметра. И газета была разорвана. На длинные полосы.
— Запнулся, — внезапно охрипшим голосом сказал я. — Я запнулся, Саш.
Она внимательно посмотрела на меня, подтянула коврик на место и стала разуваться.
— В темноте шел и запнулся, — зачем-то пояснил я, думая о том, как бы вернуться в кухню так, чтобы девочка не заметила тесак за спиной. Это было бы мне объяснить гораздо сложнее.
— Да ладно, бывает, — она пожала плечами и скинула сандалию.
— Саш, — как бы невзначай сказал я, осторожно пятясь назад и делая вид, что изучаю направление трещин в потолке. — Саш, скажи… а ничего в последнее время странного не случалось?
— Чего именно — странного? — скинула она вторую сандалию.
— Ну я не знаю… что-нибудь открывалось, когда ты это не трогала, или же…
Сашка непонимающе смотрела на меня. Ах, ну да, собственно, чего это я. Ребенка, у которого живет воображаемая собака, сложно удивить открывающимися шкафами.

* * *
В соседней комнате бубнил телевизор, а я сидел за столом и крутил в руках выключенный фотоаппарат.
Всему должно быть свое объяснение, да. Ну и как оно там, бритва Оккама, что ли. Не нужно плодить сущности сверх имеющихся, как-то так. Половина всего происходящего — у нас в головах. Вот взять, например, ту же Сашкину воображаемую собаку. Племянница хочет думать, что та существует — и та существует. В ее голове, разумеется. Но при этом довольно успешно.
Может быть, мне хочется думать, что что-то происходит — и вот оно происходит. Хотя нет, как можно хотеть, чтобы такое происходило… Скорее всего, тут чуть иное — я просто себя убедил, что такое может происходить. А всему есть рациональное объяснение. Лицо в окне? Ну так почему бы и в самом деле не полиэтиленовый пакет? Следы на подоконнике? Голуби вытоптали. Дверцы шкафа? Сквозняк. Туда же, к сквозняку, приплюсуем и сдвинутый коврик. Пуфик? Ну может я сам запнулся и не заметил, или же та же Сашка. Рыбка? Обожралась, лопнула и сдохла. Все! Вот так!
Я удовлетворенно откинулся в кресле.
А то, что я увидел на экране фотоаппарата — всего лишь игра света и тени. Плюс мои взвинченные нервы. Вот так все просто.
Спасибо, доктор. Не за что, пациент.
И тут в дверь поскреблись.
Не позвонили, не постучали, а именно поскреблись — явственно и отчетливо.
Доктор позорно сбежал и остался лишь насмерть перепуганный пациент.
Мне почему-то невероятно захотелось крикнуть Сашке, чтобы та открыла дверь — но я тут же отдернул себя — как так можно думать вообще, сваливать опасность на ребенка.
В дверь снова поскреблись.
Может быть, сделать вид, что я ничего не слышу? Или что вообще дома никого нет? Ну вот нет и все! А на нет — и суда нет!
И тут в дверь постучались. Сильно, отчетливо — и это был не характерный глухой звук кулака, а словно кто-то орудовал увесистой деревянной колотушкой.
Я затаил дыхание. Нас нет дома. Нас нет дома. Нас нет дома, нет дома, нет дома, нет дома, нетдома, нетдома, нетдома, нетдоманетдоманетдома…
— Дядь Паш! Кто-то пришел! — звонко закричала Сашка из комнаты.
Я вздохнул. Ну да, все верно. Акселерат-акселератом, а правило «не открывай дверь незнакомцам» работает для всех.
Стук раздался еще отчетливее.
Ну разумеется, человек за дверью услышал сашкин крик. Смысл уже притворяться.
Я встал и вышел в коридор.
— Кто там? — стараясь придать голосу твердость, спросил я.
Молчание.
И снова — сильный, напористый стук.
— Да что надо-то! — заорал я и распахнул дверь.
На пороге стоял давешний лысый мальчик.
— Ох ты ж… — начал я и тут же прикусил себе язык. Ругаться в присутствии ребенка у меня не хватило духу. — Ты что тут делаешь?
Мальчик молчал и смотрел на меня снизу вверх, сверля глазами.
— Хорошо, поставим вопрос по-другому, — медленно начал я, удерживаясь от того, чтобы не взять его за шкирку и не отнести подальше от своей двери. — Что тебе от меня надо?
Мальчик наклонил голову набок — как сова — и поманил меня рукой.
— Ну уж нет, — сказал я. — Нет.
Он продолжал манить.
— Я сказал — нет, — дрогнувшим голосом выпалил я и захлопнул дверь.
«А может, ему нужна была помощь?» — мелькнуло у меня в голове позднее раскаяние. — «Может быть, у него беда какая-то приключилась. А он немой и не может нормально позвать на помощь».
«Да какой немой», — тут же перебила другая мысль. — «Сашка же говорила, что он с ними шутил и веселился».
«Она не говорила, что шутил», — услужливо подсунула память. — «Она сказала, что с ним смешно и он забавный. А веселить можно без помощи слов».
Я вздохнул и сдался.
Выглянул в глазок.
Как я тайно и надеялся, на площадке перед дверью никого не было.
— Ну вот, — с облегчением сказал я себе. — Видишь, ему не так уж и нужна твоя помощь. Иначе бы он позвонил в звонок. Или же, — быстренько я перебил голос рассудка, который чуть было не предположил, что мальчик мог и не дотянуться до звонка. — Или же снова постучал бы в дверь.
Чтобы окончательно закрепить уверенность в том, что тот ушел, я распахнул дверь.
И чуть не вывалился назад, в квартиру.
Мальчик стоял и смотрел на меня.
А потом медленно поднял руку и поманил.
— Хорошо, — сдался я. — Хорошо. Только возьму что-нибудь, не возражаешь?
Судя по его молчанию, он не возражал.
Я бросился на кухню, споткнувшись о половик — который, готов поклясться, здесь не лежал пять минут назад! — больно ударился коленом, вскочил и, прихрамывая, добежал да кухонного шкафчика. Рванул на себя ящик, быстро перебрал находившиеся там предметы, прикидывая некоторые на руке. Тесак? Нет, не пойдет. Конечно, если что, то он наиболее… действенен… но при этом его попросту некуда спрятать. А человек с тесаком — уже вызовет вопросы. Нож? Какой из них? Вот этот, длинный и тонкий? А если сломается? Вот этот — обычный? Да нет, слишком короткое лезвие. Или вот… да нет, это вообще для масла, не нож, а смех один. Да и слишком как-то… нож… ну не смогу я ударить ножом, не смогу… Или же… Да нет. Кроме того, даже такой некуда убрать.
Или же… я прикинул на руке киянку для отбивки мяса. Или же...
Да!
Я метнулся в ванную, выгреб весь мусор, который лежал под ванной вот уже лет тридцать, а то и больше и, наконец, вытащил покрытый паутиной и какой-то слизью — видимо, что-то протекало сверху — молоток. Прикинул его на руке. Пойдет, да.
Я убрал его за пояс джинсов, выпростал футболку. Пойдет. Лучше все равно ничего нет.
Когда я подошел к двери, еще теплилась надежда, что мальчик уже ушел.
Зря. Он стоял и смотрел на меня в упор.
— Саш, я сейчас приду! — крикнул я.
— Ага! — донеслось из комнаты.
— Никому не открывай!
— Ага!

* * *
Мальчик вел меня какими-то окольными путями — как мне показалось, для того, чтобы не сталкиваться с людьми. Он шел впереди меня очень странной походкой — очень плавной, и в тот же момент вихляющей, словно его ноги обходили какие-то невидимые препятствия в тот самый момент, когда тело оставалось неподвижным.
Я никогда не видел, чтобы так шли. И тем более — чтобы шли с такой скоростью. Я — сдававший все университетские нормативы чуть ли не лучше всех остальных — запыхался и сопел, пытаясь восстановить дыхание. Он же продолжал идти так, словно мы только начали путь.
— Мы за город, что ли? — чуть ли не выкрикнул я.
Он посмотрел на меня, и я споткнулся. Потому что он посмотрел на меня не останавливаясь, не сбиваясь с шага — каким бы тот у него ни был — и даже не оборачиваясь. Он просто повернул голову на 180 градусов, покачал ею — и так же спокойно вернул ее назад.
Остаток пути я проделал в полном молчании.

Дата: Вторник, 21.06.2016, 08:39 | Сообщение # 57

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

Карта памяти заполнена - часть 2
* * *
Мальчик привел меня к какому-то старому дому, ввел в подъезд, поднялся на третий этаж и остановился перед дверью, обитой пожелтевшим от времени, а когда-то бежевым, дерматином.
И так же молча протянул руку, указывая, что именно это и была цель нашего пути.
— И? — спросил я. — Мне позвонить?
Мальчик молчал.
Я пожал плечами и нажал кнопку звонка.
— А теперь что… — начал я, поворачиваясь к мальчику.
Но рядом со мной никого не было.
За дверью раздался неприятный скрип, от которого у меня свело челюсти, рука потянулась к молотку за поясом, а ноги сами собой сделали шаг назад. В замке завозились. Я отступил еще на шаг, осторожно вытащил молоток и держал его за спиной — на изготовку.
Дверь начала медленно открываться — я покачал молотком, проверяя, как быстро смогу сделал замах в случае чего.
Дверь открылась — и мой взгляд уперся в пустоту.
Передо мной был коридор обычной хрущевки, каких много строили в этом районе. Обшарпанные бумажные обои с расхожим псевдо-барочным рисунком, старый — возможно, даже самодельный — шкаф с наклеенным на него календарем тридцатилетней давности, судя по всему, сохраненным исключительно ради рисунка — фотографии какой-то девушки в купальнике — вдалеке дверь ванной и, судя по всему, поворот на кухню.
Я сжал рукоятку молотка.
— Чем могу быть полезен? — спросили меня откуда-то снизу.
Я отскочил и только сейчас разглядел, хозяина квартиры, который, оказывается, все это время был рядом.
Это был пожилой человечек — скорее, даже старик — мне сложно определять возраст людей после эдак пятидесяти, я могу оперировать только категориями «старый», «очень старый», «как он еще живет». Так вот — хозяин был просто «старый». У него были абсолютно седые волосы, тоненькие старомодные очки в золотой оправе и еще более старомодная бородка клинышком. В общем, типичный, шаблонный профессор-академик из старых советских, еще довоенных, фильмов. Только с одним нюансом. Тамошние профессора-академики — как, впрочем, и все персонажи — были абсолютно здоровыми людьми. Этот же был карликом в инвалидном кресле.
Мне почему-то стало безумно стыдно и я начал торопливо засовывать молоток обратно за пояс, понимая при этом, как я глупо выгляжу.
— Чем могу быть полезен? — спокойно, без раздражения, повторил старик. Кажется, его даже забавляло мое замешательство.
— Мнэээ… — я сделал неопределенный жест рукой зачем-то в сторону лестницы. — Вы уж это… извините меня, пожалуйста… просто тут мальчик…
— Какой мальчик?
Я снова помахал рукой.
— Такой… лысый.
— А, — сказал старик и задумался. — Так это вы.
— Кто — я? — осторожно спросил я.
— Ну, вы, который…
— Что я?
— Пройдемте, — поманил меня старик.
Я помялся на пороге.
— Давайте, давайте, — приободрил меня хозяин. — Вам тут ничего не угрожает…
Я кисло улыбнулся.
Хозяин ловко развернулся и поехал вглубь квартиры. И я услышал тот самый скрип, который так напугал меня пару минут назад. Мне снова стало безумно стыдно.
— …во всяком случае, более того, что вам и так уже угрожает, — донеслось из кресла.

* * *
Хозяин осторожно прихлебывал чай из пиалы — для меня же было слишком горячо, поэтому я осторожно водил пальцами по краю чашки, как часто в гостях, попадая в неловкую ситуацию, то ли пить, обжигая язык и стараясь не морщиться, то ли тянуть время и отвечать на вопросы хозяев торопливым «пью-пью».
— Понимаете… — начал я осторожно. — Тут такая ситуация… я понимаю, глупо звучит…
— Очень многие мудрейшие вещи выглядят как совершеннейшая глупость, — улыбнулся хозяин, став похож на сытого кота.
— Ну, это само собой, — кивнул я, не желая вдаваться в демагогию. Я уже привык к тому, что местные аксакалы очень любили потрындеть за жизнь и пожонглировать обтекаемыми фразами. Некоторые из них могли бы с успехом сдать экзамен по философии — если бы знали о существовании такого предмета.
— Ну так что? — карлик откинулся в кресле и сцепил руки перед собой.
— Понимаете, я вообще несколько не местный, — решил начать я издалека.
— Несколько? Мне кажется, что это слово тут не подходит. Человек может быть или местным — или неместным. Третьего не дано.
— Ну послушайте, какая разница? Ну я приезжий, живу тут с начала лета, скорее всего, через месяц уеду, какая разница?
— Огромнейшая! — поднял палец хозяин. — Огромнейшая. Вы не просто не местный — но вы и не собираетесь становиться местным.
— Ну.
— То есть вы попросту чужой. Продолжайте.
— Да нечего продолжать, — угрюмо сказал я. Мне уже не хотелось ничего рассказывать. — Ко мне пришел лысый мальчик и захотел, чтобы я шел за ним. Я пошел. Он привел меня к вам. Если я ошибся, извините, я пойду.
— Вы, конечно, ошиблись, — кивнул старик. — Только вы никуда не пойдете.
Его мягкий тон мне не понравился. Я сразу вспомнил огромное количество фильмов ужасов, где как раз вот такие же благообразные интеллигентные обыватели расчленяли опрометчиво забредших к ним жертв и сопровождали свое действо вот как раз таким вот мягким тоном. Я поерзал на диване. Рукоятка молотка уперлась мне в поясницу.
— Что вы хотите этим сказать, — как можно более безмятежным тоном переспросил я.
— Всего лишь то, что вы ошиблись. И что вы никуда не пойдете.
— В чем я ошибся? И почему не пойду? — рукоятка, наверное, уже обеспечила мне синяк, но она придавала мне смелости.
— Ошиблись в том, что случайно сделали то, что ни в коем случае не надо было делать. А не пойдете потому, что вас с тех пор преследуют всякие непонятные вещи. И вы бы хотели от них избавиться.
Я, в этот момент дувший на чай, чуть не выронил пиалу из рук.
— Откуда вы знаете?
— Мне рассказали, — уклончиво, даже слишком уклончиво ответил хозяин.
— Кто? Сашка? — хотя нет, какое отношение могла иметь моя племянница к этому человеку… но мальчик… как общий знакомый?
— Скорее, некоторые из тех, кто вас преследует.
— Кто они?
— Прежде чем ответить на ваш вопрос, — старик наклонился вперед и внимательно посмотрел мне в глаза. — Я хотел бы задать вам свой. Верите ли вы в духов?

* * *
— Духи — нечто более сложное, чем мы можем себе даже представить, — говорил старик, задумчиво прихлебывая чай, словно речь шла о каких-то обыденных вещах. — Иногда о них стоит думать так же, как и о людях. Например, в вашем случае.
— В моем?
— Именно так. Возможно, что самое главное отличие их от людей — не в каких-то сверхъестественных особенностях или еще в чем-то подобном, нет. Самое главное — в том, что они чувствуют все то же, что могут чувствовать люди — но в сотни раз сильнее. И показывают свои эмоции так же, как и люди — но тоже в сотни раз сильнее. И все.
— Это прекрасная гипотеза, да, — кивнул я.
— Это была бы гипотеза, если бы я написал по поводу этого диссертацию, — нехотя сказал он. — Но понимаете, советское время, все такое… да и сейчас вряд ли бы кто серьезно воспринял эту тему.
— Да уж, — усмехнулся я.
— Я бы на вашем месте не улыбался, — сухо сказал старик. — Потому что к вам эта тема сейчас относится непосредственно. И кажется, не с самой приятной своей стороны.
— Вы хотите сказать, что я как-то связан с духами?
— Я не хочу вам это сказать, — спокойно ответил старик. — Я это говорю вам это уже последние полчаса.
— Но… как?
— Механизм связи человека с духами малоисследован, сами понимаете…
— Да я не про это! С чего вы это взяли?
— А что, с вами не происходило ничего необычного в последние дни? Или даже… день? — вкрадчиво спросил он.
Я промолчал.
— Ну вот видите, — развел он руками.
— Но как вы… узнали?
— Я же сказал, — покачал головой он. — Мир духов очень похож на мир людей. В нем тоже есть сплетни. И кляузы. И даже интриги.

* * *
Он сидел в кресле ко мне спиной, смотрел в окно и говорил, говорил, говорил.
А я верил ему.
Мне просто больше ничего не оставалось.
— Надеюсь, вы знаете о том, что многие племена, ведущие первобытнообщинный образ жизни, испытывают панический страх перед тем, что их облик могут как-то запечатлеть? Джеймс Фрэзер в своей «Золотой ветви» приводит примеры того, как эскимосы нижнего течения реки Юкон в панике убегали от видеооператора, того, как пять дней приходилось уговаривать тепехуанов Мексики, чтобы те попозировали фотографу… Да что там они — как старухи с греческого острова Карцатос очень сердились, когда их рисовали! Много таких примеров, очень много… А довод у всех этих людей, проживавших и проживающих в самых разных частях света, один — они не хотят, чтобы их душа осталась на изображении. Дальше там идут разные нюансы — от того, что фотограф или художник может унести эту душу с собой и сотворить с ней что-то дурное — до того, что уже сам факт того, что душа отрывается от тела, может нанести человеку вред.
— Я слышал что-то подобное, да — но в общих чертах. И?
— А теперь немного подумайте — а что, если это правда? Что, если действительно в каждом нашем изображении живет наша душа? Что, если действительно каждая фотография забирает ее с собой? Или не ее всю — а хотя бы ее частицу?
— Ну тогда практически все люди в мире были бы без душ — или имели их, разорванными среди миллионов фотографий, — возразил я. — Вы только представьте, сколько сейчас среднестатистический человек имеет своих изображений!
— Ну, может быть, человеческая душа регенерирует, — пожал он плечами.
— Тоже хорошая гипотеза, — кисло улыбнулся я.
— Но это уже мелочи, — махнул он рукой. — Я хочу сказать про совершенно другое. Ведь если даже у человека душа может уходить в снимок — то что будет с существом, который сам — сплошная душа?

* * *
— Как я предполагаю, — продолжал он. — Оно случайно попало в ваш кадр. Может быть, вы застали его врасплох, а может быть, оно просто было любопытно и захотело узнать, что потом будет. Но как бы то ни было, вы его сфотографировали.
— Это женщина, — сказал я. — Это очень красивая женщина. С… — я сглотнул. — С металлическим носом.
— Латунным, — кивнул карлик. — У жезтырнак нос латунный. Это связано с тем, что латунь в Казахстане…
— Да неважно, — перебил его я. — Что дальше-то делать?
— Это зависит от того, чего она хочет. И того, что хотят другие.
— Другие? Какие другие?
— Ну, я полагаю, что вы видели много необычного в последнее время… — снова этот вкрадчивый тон.
— Мебель, — признался я. — Мебель передвигается. Даже на моих глазах. Рыбка умерла. Еще… лицо в окне, да… шорохи
— Лицо в окне — это кто-то из абилетов, — снова кивнул он. — Они почуяли проход и заинтересовались им.
— Абилеты?
— Не берите в голову, — махнул он. — Видите ли… у меня все предки были шаманами, по обеим линиям… такая… профдинастия можно сказать, — он криво усмехнулся. — Но революция, то-се, ссылки, лагеря, религия — опиум… ну и все такое прочее. Так что я просто доктор исторических наук. Хотя лекции по степени введения в транс могут поспорить с шаманским камланием... гм... Но мы отвлеклись от темы. Итак, жезтырнак, какой-то абилет… может, даже и не один…
— Рыбка, — напомнил я.
— Рыбка, — повторил он. — И мебель. Это может быть тоже абилет, а может и нет… Скажите… — задумчиво произнес он. — Вы не можете вспомнить… Вы случайно в тот день этим же фотоаппаратом рыбку не снимали?
— Снимал, — кивнул я. — И…
Я вдруг замолчал и похолодел. У меня возникло чувство, будто все сходится — но сходится так, что лучше бы и не сходилось.
— Что такое? — обеспокоенно спросил профессор.
— И мебель... — пробормотал я. — Я ее тоже… того… фотографировал... на эту же карточку…
— Ну-ка, ну-ка… — наклонился он вперед. — А вот теперь давайте вы расскажите. И поподробнее.

* * *
— Ах, вот оно как… — протянул он, когда я закончил рассказ. — Я и не предполагал, что все так…
— Так — это как? — осторожно уточнил я.
— Давайте, будем считать, что просто «так», — уклончиво ответил он. — Не думаю, что вы действительно хотите знать, с чем столкнулись.
Я покопался в своих ощущениях и понял, что да, не хочу.
— Она может управлять тем, что на тех фотографиях. Не знаю, каким образом — точнее, как это объяснить с точки зрения науки — вероятно, все связано именно с этими душами предметов… и она, находясь там, может воздействовать через эти души на их оригиналы… интересно-интересно…
— Чрезвычайно интересно, — мрачно ответил я. — То есть, теперь у меня пожизненный полтергейст?
— Не совсем, — покачал головой он. — Полтергейст, если вам угодно называть подобных существ так, действуют в рамках всего помещения. То же, с чем столкнулись вы, может оперировать лишь тем, что было сфотографировано — и ни на сантиметр в сторону.
— Забавно, — усмехнулся я.
— Ничуть, — хмуро ответил профессор. — Скажите, вы кроме рыбки никого больше из живых не фотографировали на ту карточку?
— Нет.
— Это хорошо. Значит, никто, скорее всего, кроме вашей рыбки не пострадает.
— Скорее всего?
Он промолчал.
— Скорее всего?
— Мы слегка ушли от темы, что я начал, — несколько нехотя сказал он. — Видите ли, все эти… существа, что стали приходить к вам… они же приходят не просто так…
— Я почему-то так и понял, — мрачно ответил я. — И чего они хотят?
— Чтобы вы их тоже сфотографировали, — спокойно ответил он.

* * *
— Они собираются вокруг вас, потому что думают, что путь только тут. Во всяком случае, знакомый путь…
— А кто этот мальчик? — вдруг не к месту вспомнил я.
— Какой?
— Ну тот, что меня привел… лысый такой?
— А, этот… — махнул рукой профессор. — Это тазша.
— Тазша?
— Да. Ничего особенного, он из потустороннего мира.
— А, — сказал я.
— Они боятся... они все боятся нового мира — вашего мира. Разве вы не видите, что их мир уходит? Умирают старые шаманы, леса вырубаются… никто не пасет стада, охотники реже ходят в леса. Их мир умирает — и они не могут перейти в ваш, они не знают, как. А вы случайно впустили туда жезтырнак. Думаю, что поначалу ей это не понравилось…
— У меня упал фотоаппарат, — вспомнил я.
— Да, ей не понравилось, — кивнул он. — А потом она привыкла. Даже вошла во вкус… И они тоже почуяли это.
— Что «это»?
— Они поняли, что могут перейти в новый мир. Пока они поняли, что ей это удалось через вашу камеру — вот вы и видели их. Но когда-нибудь они поймут, что и через другие вещи… Не дай Бог, если они поймут, что есть другие вещи и иные пути…
— И что мне делать?
— Выгнать жезтырнак. Уничтожить карту.
— И это все?
— Не знаю. Будем надеяться, что они еще не научились. Они все злы и обижены — и не на кого-то конкретно, а на всех вас. И убийство кого-то из вас может быть всего лишь местью вам за какую-то давнишнюю обиду.
— Всего лишь?
— Да, — пожал он плечами. — Для них это «всего лишь». Для многих из них то, что связано с вами — «всего лишь». Но не то, что связано с ними.
— Это... Это неправильно..
— У мира духов свои правила, — усмехнулся он. — И даже их они нередко не соблюдают. Ты думаешь, тазша привел тебя потому, что обеспокоен за людей?
— Я ничего не думаю, — мрачно ответил я.
— Тазше наплевать на людей. Он шутник, весельчак — он любит развлекать детей, но до тех пор, пока ему это нравится. Во всем остальном ему на вас наплевать — как и многим там, откуда он пришел. Но ему — и многим там, откуда он пришел, — не понравилось то, что появился проход. И еще больше не понравилось то, что другие стали искать этот проход.
— Почему?
— Не знаю, — пожал он плечами. — Это их внутренние интриги. И именно в этом случае как нигде к месту поговорка «Меньше знаешь, крепче спишь».
Я кивнул головой. Вот с этим я был абсолютно согласен.
— Хорошо, — махнул он рукой. — Идите, приносите карточку. Только быстрее, пожалуйста. Мало ли что…
— Кстати, — спросил я его на пороге. — Вы тогда спросили меня, верю ли я в духов. А если бы я сказал: «Не верю»?
— Я бы ответил: «Придется поверить», — просто сказал он.

* * *
Я ворвался в подъезд, взлетел вверх по лестнице и чуть не сломал ключ, яростно рвя его в замке.
Уже в коридоре я краем глаза увидел, что диск телефона вырван и висит на жилках проводков — точь-в-точь таких же, как кишки рыбки.
Я вбежал в комнату.
И похолодел.
Ведро было перевернуто.
Фотоаппарата под ним не было.
— Сашка… — дорожащим голосом позвал я. — Сашка!
— Дядь Паш, идите сюда! — весело откликнулась она.
На негнущихся ватных ногах, боясь даже подумать о том, что я могу увидеть, я практически проковылял в ее комнату.
Девчушка стояла напротив стены с ковром и держала в руках фотоаппарат, словно что-то хотела заснять.
— Брось фотик! Брось! — крикнул я.
Мелькнула вспышка. Сашка подняла на меня удивленные глаза.
— Что ты сфотографировала, что? — бросился я к ней, схватил за плечи и начал трясти.
— Собаку… — испуганно пролепетала она.
— Какую собаку?
— Мою…
— Но зачем, зачем?
— Вдруг вы сможете ее увидеть…
Я схватил фотоаппарат и глянул на экран.
На нем на фоне стены с ковром была запечатлена небольшая лохматая собака.
— Смотри, дядьПаш! — торжествующе вскрикнула Сашка. — Вот она, вот она! Это у вас какой-то особенный фотоаппарат, да?
Я молчал.
И больше всего на свете мне сейчас хотелось отшвырнуть технику в сторону, сгрести Сашку в охапку и бежать, куда глаза глядят.
Потому что я видел, как справа, из рамки фотографии к собаке тянутся длинные, запачканные чем-то темным, тускло поблескивающие когти. А потом хватают ее и куда-то волочат. Собака беззвучно огрызается и пытается вырваться, но все без толку. И вот уже только клочок лохматой шерсти мелькает за рамкой…
Сашка вскрикнула.
— Что такое? — опустился я перед ней на колени.
— Живот… — скорчилась она. — Болит…
— Где?
Она указала на правый бок. Аппендицит? Или он слева? Да какая разница, его же ей все равно вырезали в прошлом году!
Я бросился было к телефону — но кроме сломанного диска руки наткнулись на скученную в жгут трубку. Хотя какой телефон… тут же нет скорых, только больница на окраине.
Или же…
Я медленно повернулся к фотоаппарату, который валялся на полу, около всхлипывавшей Сашки.
Или же тут совсем не больница нужна?

* * *
— Что случилось? — обеспокоено спросил карлик.
Я ввалился в его квартиру, прижимая всхлипывающую Сашку к себе, и сбивчиво пересказал все.
— Ясно, — быстро сказал он. — Ясно.
— Что это? Это… как-то связано?
— Собака… — забормотал он, отчасти обращаясь ко мне, отчасти просто разговаривая вслух. — Собака… двойник человека… близнечная пара… говорят, что даже душа… я думал, что такое теперь уже не встречается… какой любопытный случай… ах, какой любопытный случай!
О, я знал этот огонек в глазах, слишком хорошо знал! Мои родственнички с таким огоньком забывали есть и пить, днями просиживая над научными выкладками. И сейчас, в этой ситуации, подобный огонек был явно неуместен.
Я схватил калеку за плечи и сильно тряхнул.
— Какой любопытный? Какой случай?
Он поднял на меня глаза, огонек стал чуть потухать и взгляд начал обретать ясность.
— Собака, — спокойно, даже слишком спокойно пояснил он. — В тюркской мифологии двойник, близнец — в особых случаях даже душа — человека.
— Это чудесно, — заорал я. — Я очень рад за тюрков. Но как это касается нас?
— У меня есть все основания предполагать, — его тон стал приобретать менторский оттенок лектора, — что воображаемая собака вашей племянницы являлась олицетворением ее души. Собственно, бытует предположение, что таковыми являются все воображаемые друзья детей… что это некоторый механизм расщепления…
— К черту других детей и туда же расщепление, — заорал я. — Сейчас в чем дело?
— А сейчас жезтырнак забрала душу вашей племянницы, вот и все, — пожал он плечами, словно ему стало интересно.
— И?
— Что «и»?
— И что дальше?
— Я же сказал: «вот и все» — терпеливо пояснил он. — Умрет она, разве непонятно.
Я судорожно сглотнул.
— К-как это?
— Ну, я не знаю, как… — покачал он головой. — Подобные случаи, конечно, описывались в фольклоре, но…
Я заскрежетал зубами.
— Но все равно общего знаменателя нет, — поняв намек, заторопился он. — Есть такие понятия, как кут и сюр…
Я сжал кулаки.
— Хорошо, — обреченно проговорил профессор. — Хорошо, я попробую.
Сашка уже не всхлипывала, а плакала навзрыд. Я же скептически смотрел на пучки трав, которые калека раскладывал на письменном столе.
— Это лекарство? — спросил я.
— Можно сказать и так, — уклончиво ответил он.
— А как это на самом деле?
— А на самом деле это то, что поможет вам перейти к жезтырнак.
— Что-что сделать?
— Перейти к ней, — терпеливо повторил он.
— Мне?
— А больше некому.
— А вы?
— Во-первых, я не шаман.
— Но к вам ходят духи! И этот… как его… лысый Таз!
— Потому что им больше не к кому ходить! Потому что половина шаманов — самозванцы, шарлатаны, жулики, собравшие свой костюм из тряпок с ближайшей барахолки, а свои молитвы — из огрызков слов, значений которых они не понимают, да и нет уже давно этих значений! Они приходят ко мне, потому что им больше не к кому прийти!
Профессор поджег пучки. В комнате потянуло терпким, но сладковатым запахом.
— А какие-то еще варианты есть? — спросил я, наблюдая за дымом и чувствуя, как у меня слипаются глаза.
— Есть, — кивнул он.
— Какие?
— Отвезти вашу племянницу в больницу.
— И?
— И думать, как объяснить родителям ее смерть.
Реальность начала плыть.
Его голос доносился до меня откуда-то издалека, как через плотное полотно.
— Но вы же меня оттуда заберете?
— Как-нибудь да извлеку, — уклончиво ответил он.
— Это как понимать?
— Так, что, может быть, вы явитесь сюда по кусочкам.
— А потом вы меня соберете, польете живой водой, и я оживу? — попытался пошутить я. Что мне еще оставалось?
— Нет, — серьезно ответил он. — Это сказки.
А потом щелкнула вспышка фотоаппарата.
И меня поглотила темнота.

* * *
Я открыл глаза.
Передо мной была стена в квартире профессора — кусок обоев и застекленный шкаф с книгами.
Я повернулся.
Передо мной снова была та же стена.
Кусок обоев и застекленный шкаф с книгами.
Я несколько раз провернулся вокруг своей оси — но ничего не менялось.
Кусок обоев и застекленный шкаф с книгами.
Я провернулся еще раз.
И столкнулся лицом к лицу с женщиной.
Ее латунный нос тускло поблескивал.
— Привет, — сказал я ей.
Она смотрела на меня, наклонив голову — точь-в-точь как тот мальчик, таз… как его звали?
— Не надо, — сказал я.
Она молча продолжала смотреть на меня.
А потом она открыла рот.
И закричала.
Я успел зажать уши руками, но даже так меня скрутило болью вплоть до желудка.
Я упал на колени.
Я не слышал ничего, но чувствовал, как на меня осыпаются осколки стекол из шкафа, вспучиваются обои.
Когда я поднял голову, ее уже не было.
Только что-то колыхалось там, где-то внутри — где-то в глубине куска обоев и застекленного шкафа с книгами.
Я протянул руку.
И прошел сквозь.
Я шел сквозь долго, бесконечно долго, узнавая куски своей квартиры — тумбочка, телефон, шкаф… шкаф, тумбочка, телефон… и мозаика, рассыпанная и собранная в произвольном порядке.
А потом снова вышел сквозь.
И тут на меня навалился запах. Точнее даже вонь. Отвратительная, ужасная вонь, равной которой я еще не испытывал. Это был дичайшая смесь гнили, разложения и гноя, которая проникала через нос и растекалась липкой влагой в желудке.
Несколько длинных, невероятно длинных теней стояли и наблюдали за мной.
— Эй! — крикнул я. — Я ищу желтыр… жел... Женщину с собакой!
Они продолжали молчать.
— Я не хочу причинить ей я зла… — пробормотал я, впрочем, понимая, как это глупо выглядит. Что я — человек — мог причинить им — духам или кто это там были они — да еще и на их территории? Скорее уж я должен молить их, чтобы они пропустили меня.
— Я могу пройти? — сказал я, пытаясь придать голосу твердость.
Они молчали.
— Я хочу пройти.
Молчание.
— Я должен пройти.
Они не шевелились.
Может быть, они глухие? — мелькнуло у меня в голове. Почему бы не допустить такую возможность? Может, они не могут понять, что мне надо, потому что не могут понять, что я делаю.
Я медленно сделал шаг вперед.
Тени не шевелились.
Я сделал еще шаг.
Ничего.
Я украдкой — но, тем не менее, глубоко — вздохнул и пошел, пытаясь придать своей походке уверенность. Я вспомнил старый совет, данный мне когда-то в детстве — не показывай собаке, что ты ее боишься. Те чуют страх — так может и эти… существа... могут его чуять.
Меня никто не преследовал.
А я не оглядывался.
Я шел через лабиринты, из стен которых тянулись руки, через улицы городов, в подворотнях которых за мной наблюдали тени, через лес, на ветках которого качались желтые глаза…
Я шел и шел, все время сквозь, не оглядываясь.
И даже не смотря вперед.
Просто шел.
Пока не понял, что все закончилось — и «сквозь» больше нет.
Это был какой-то хаос, нагромождение.
Уродливейшее порождение воспаленного рассудка.
Видимо, это были обрывки представлений о том, как выглядит наш мир и попытки вписать его в мир свой, существовавший когда-то и теперь исчезающий без следа.
И посредине всего этого стояла она.
И держала на руках поскуливавшего сашкиным голосом пса.
Она была красива. Она была бесспорно красива — и я даже не мог понять, чем, как, почему, и с чего я вообще в этом момент мог думать о красоте — и тем более, ее. Я даже не мог бы сказать, сколько ей лет — иногда мне казалось, что она совсем юна, а иногда, что уже вступила в пору бальзаковского возраста. Черты лица ее подрагивали и неуловимо менялись — и в этот же самый момент я чувствовал, как что-то щекочет меня в висках, под кожей. Неужели пытается понять, какие женщины мне нравятся — мелькнуло в голове — чтобы подобрать подходящий облик? Но зачем? Или же она это делает безотчетно, повинуясь инстинкту — или что там вместо него у… у таких, как она?
У нее не выйдет. У нее ничего не выйдет — мне нравится совершенно иной тип. Совершенно. У нее никогда не получится стать шведкой — только потому, что она не понимает, кто это. Она пытается уловить смутные черты, да — и я даже вижу, как они мелькают у нее на лице — но от этого она становится невероятно жуткой…
— Я хочу забрать собаку, — сказал я.
Она прижала пса к себе.
— Отдай его мне.
Ее лицо исказилось — но в злобе ли или же в мольбе?
И она быстро отступила в темноту.
И тут я понял.
Боже мой, как же действительно страшно и одиноко было этому несчастному духу в нашем мире! Какой хаос творился в ее голове — и как она бесплодно пыталась хоть как-то систематизировать все. Она не могла понять, что происходит, что это такое — и как с этим быть. Она пыталась сравнивать все со знакомыми ей столетиями вещами — но даже те вещи изменились настолько, что она не могла с этим справиться.
Духи не злы, нет. Они просто испуганы, потеряны. И им нужна наша помощь. Они ищут нашу помощь — как могут, как умеют. И не их вина, что мы тоже боимся их.
И их обида уничтожает нас — и их возможность жить в мире.
Эти мысли бились в моей голове — и я не мог понять, мои ли это мысли, или же это она рассказывает мне все это.
— Я помогу тебе, — сказал я вслух. — Я понял тебя — и я помогу тебе.
«Хорошо», — прошелестело то ли вокруг, то ли в моей голове.
— Я расскажу тебе про этот мир. Не все, ты сама понимаешь, что я всего не знаю.
«Понимаю».
— Но хотя бы основы. И скажу, где и как найти остальное.
«Хорошо».
— Но я хочу кое-что взамен.
«Взамен?»
— Мне кажется, что это будет справедливо.
Молчание.
Я похолодел. Неужели я провалил переговоры?
— Мне нужно совсем немногое! — спешно выкрикнул я.
«Немногое?»
Уф, кажется, она еще тут. Хотя как она может быть не тут, когда я в ее голове — или что там может быть у духов?
— Я пришел за этим.
«За этим?»
Мне показалось, что разговор превращается в обычное эхо, что ей неинтересно меня слушать. То ли она поняла, к чему я клоню — то ли я ей надоел.
— Мне нужна собака!
«Собака».
— Та самая, которую ты забрала! Душа моей племянницы.
«Племянницы».
— Дочери моей сестры.
«Сестры».
— Отдай мне собаку — и я расскажу тебе все. Все, что смогу рассказать.
Молчание.
— Тебе никто больше не расскажет этого.
Молчание.
— Никто не сможет рассказать тебе этого — потому что никто больше не знает, что тебе это нужно.
Молчание.
Я ждал, затаив дыхание.
«Хорошо», — наконец прошелестело.
Из темноты выскочила собака. Я вцепился в ее шерсть и закрыл глаза.
«Рассказывай».
Я рассказывал очень долго, взахлеб, перепрыгивая с одного на другое.
И при этом чувствовал, как что-то копошилось у меня в голове.
Я говорил, а оно копошилось.
Я делал паузу — а оно копошилось.
Это длилось вечность.
А потом вечность закончилась.
«Хорошо», — мне показалось, или же в шелесте прозвучало удовлетворение?
Я открыл глаза.
Помещение было совсем другим. Все стало… правильным? Ровным? Нормальным? Предметы обрели верные очертания, рисунки на стенах — четкие края, и краски перестали быть словно разведенными в грязной луже.
— Я рад, что помог тебе, — честно сказал я. Наверное, так себя чувствует врач, излечивший пациента. Может, мне, и правда, потом пойти в психотерапию?
«Хорошо».
— Я могу идти.
«Хорошо».
Кажется, она меня теперь не слышала — и не слушала.
Я прижал собаку к груди — ту трясло мелкой дрожью — и стал пятиться назад.
«Хорошо».
Что-то вязкое обволокло меня, и я, как был, спиной вперед, провалился в пустоту.

* * *
Теперь бы я описал профессора как «очень старый».
— Ну как, — взбудоражено спросил он. — Получилось?
Я посмотрел на свои руки. На них была пыль. А еще известка. А еще на них таял снег.
— Н-не знаю, — честно сказал я.
— Что там было?
— Она отдала мне собаку.
— Отдала? Сама?
— Да.
— Ты не убил ее?
— Кого? Собаку?
— Ее, идиот, ее! Жезтырнак!
— Нет.
— Странно, — задумался он. — Хотя… может, все дело в том, что ты неместный. Может, на вас действуют иные правила…
— А как Сашка?
— Спит. Спит уже минут пятнадцать как.
— А сколько я там был?
— Полчаса.
Фотоаппарат мы завернули сначала в салфетку — а потом в плотную скатерть. Разбили его молотком, и я зарыл все под окнами профессора. Туда же, в эту же ямку я бросил и разломанную предварительно карточку.
— Думаю, что все теперь в порядке, — сказал карлик мне, когда мы прощались.
— Надеюсь, — ответил я.
— Но все-таки… почему она вам так просто отдала собаку? — задумчиво спросил он.
С ним мы больше не виделись.
Сашка окончательно выздоровела к вечеру того же дня.
Вскоре вернулись ее родители.
Она ничего не рассказала им — и я, разумеется, тоже.
Ничего странного в квартире больше не происходило.
Ноутбук я забрал из ремонта так и не починенным.
А потом мы уехали из этого городка.
С тех пор прошло уже полгода.
Я купил себе новый фотоаппарат и фотографирую так же часто.
Ничего странного не происходит.
Поначалу меня мучил тот последний вопрос старика — и я жалел, что не рассказал ему все. Может быть, тогда бы он объяснил мне, почему она так просто отдала мне собаку.
И особенно этот вопрос мучил меня потому, что мне казалось, что я продешевил.
Что я дал ей что-то такое невероятно большое и важное, что жизнь моей племянницы ее перестала интересовать. Что-то, что на самом деле стоило гораздо, гораздо больше.
И что-то, что я ни в коем случае не должен был давать.
А может быть, и нет.
Может, я просто спас племянницу.
Вот и все.

* * *
Эпилог. Несколько месяцев спустя.
Лето уже прошло, практически закончилась и осень, и ветер гоняет пожухлую листву на улицах вместе со снежной поземкой. Темнеет теперь рано — полумрак уже постепенно заливает улицы и разрывается зажигающимися то там, то здесь окнами.
В фотоателье тихонько жужжит компьютер и мурлычет музыка из колонок.
Фотограф — парень с неухоженной бородкой, закинув ноги на подлокотник, небрежно развалился в кресле и что-то набирает на телефоне.
Вдруг он поднимает голову и чуть не падает на пол.
Перед ним стоит девушка, прячущая лицо в шубу.
— Я в-вас и н-не слышал, — заикаясь, произносит парень. — Что ж в-вы даже не постучались. Мы вот-вот закрываемся…
Девушка разочарованно пожимает плечами.
— Хотя... — продолжает парень. — У нас есть еще пятнадцать минут.
Девушка кивает.

* * *
Фотограф суетится вокруг аппарата, выставляет свет, что-то делает в настройках.
— Вы не волнуйтесь, — бормочет он. — Даже если что-то на первый взяляд в исходниках не понравится, я все равно солью на комп и в фотошопе обработаю. Я всегда так делаю.
Девушка молчит и, глядя в зеркало, пудрит лицо и особенно нос.

* * *
На рабочем столе компьютера заставка — фотограф в обнимку с милой девчушкой.
— Извините, — смущается парень. — Я сейчас.
Он разворачивает на весь экран окно программы и находит нужную фотографию.
— А теперь давайте посмотрим, что у нас тут… У вас тут какой-то блик на носу… вот…
Он поворачивается — но посетительницы уже нет.
Он переводит взгляд на фотографию, где под полустершейся пудрой бликует кончик носа.
Словно сделанный из металла.
Парень наклоняется поближе, чтобы разглядеть дефект снимка.
И мгновенно лицо его пересекают две окровавленные полосы.
Словно когтистая лапа распорола от уха до подбородка.
И из колонок доносится мягкий женский смех.

Дата: Суббота, 25.06.2016, 09:43 | Сообщение # 58

Правительница Тающего Города

Группа: Хранитель

Сообщений: 1326
За отличную репутацию!

Заклинания

Имущество: 4

Репутация: 59

Статус автора: в реале

- Да что ж такое! - упырь выдохнул и, оперевшись на руки, снова попытался вытянуть свое, наполовину застрявшее тело из заросшей могилы, - зацепился что-ли?..
Со стороны это выглядело одновременно и страшно, и смешно, но ему было не до страха и, уж тем более, не до смеха. Судя по всему, нога упыря зацепилась где-то под землей за корень выросшего у могилы дуба.
- Да чтоб тебя! В кои то веки решил выбраться и тут такой конфуз, - захрипел упырь в приступе бессильной злобы, - что ж делать-то, а?
Оглянувшись по сторонам в поисках какого-нибудь предмета, за который можно было бы зацепиться, и ничего не обнаружив, упырь скрежетнул оставшимися зубами, и сильно хлопнул ладонью по земле.
- Вот уж незадача, так незадача! И что мне делать теперь? Торчать тут вместо памятника что ли?
Лунный свет едва пробивался сквозь кроны деревьев, нависших над этим, забытым и временем и людьми, старым кладбищем. Упырь предпринял еще одну попытку освободить ногу, но, снова потерпев неудачу, ненадолго притих.
Ничего не нарушало мрачную тишину, кроме редких вскриков какой-то ночной птицы. Но вдруг, где-то недалеко хрустнула ветка. Упырь резко дернул головой и, по привычке, потянул воздух остатками ноздрей.
- Человек, - хищно прошептал он и оскалился в мерзкой улыбке. Инстинкт моментально включился и он припал телом к земле.
Еще одна ветка хрустнула уже ближе. Через несколько секунд чья-то тень промелькнула совсем рядом и застыла у соседнего дерева, в нескольких метрах от притаившегося упыря. Решив, что это самый лучший момент для атаки, он оттолкнулся руками от рыхлой земли и, вытянув их по направлению к незванному гостю, прыгнул.
Точнее, хотел прыгнуть, совсем забыв о положении, в котором оказался. Вместо этого он со всей силы шлепнулся лицом в землю, издав глухой стон.
- Мать честная! - тень человека дернулась было назад, но тут же остановилась, - кто здесь?
- Апостол Петр, - расстроенно буркнул упырь.
Человек осторожно приблизился к могиле и, остановившись в нескольких шагах, принялся рассматривать печальное зрелище.
- Ты зачем туда залез, бедолага? - удивленно спросил он.
- Я не залез, я вылезти не могу. Застрял, понимаешь ли...
- Так ты что, этот что ли... Вурдалак?
Упырь подпер рукой подбородок и сочувственно посмотрел на человека.
- А ты всегда такой проницательный или только после полуночи?
- Чего?
- Да не важно, проехали, - махнул рукой упырь и потер переносицу.
- Так ты это... Сожрать меня что ли хотел?
- Нет конечно, - вурдалак артистично приложил руки к груди, - я только лишь хотел немного поговорить о вечном. Зачитать парочку стихотворений собственного сочинения. У меня, знаешь ли, выдалось очень много свободного времени в последние тридцать лет.
- Ты мне тут зубы не заговаривай! - осмелел мужчина, - ты здесь один или еще дружки твои сейчас повылазят?
- Один, - вздохнул упырь.
- Врешь, нежить?
- Да один я! У нас же тут не общежитие...
Мужчина опасливо оглянулся по сторонам.
- А зовут тебя как?
- Дмитрием звали... А тебя?
- Ага, так я тебе сейчас и сказал, - ухмыльнулся мужчина, - чтоб ты на меня потом натравил кого-нибудь? Нетушки!
Упырь покосился на гостя и махнул рукой, решив не спорить с этим человеком.
- Вылезти поможешь?
- Чего это ради?
- Неудобно мне здесь, - максимально честно ответил вурдалак.
- Хех... Смешной ты, Димка! Ты ж меня сожрешь сразу же!
- Согласен. Веский аргумент, - загрустил упырь, но тут же оживился, - слушай, а ты чего здесь забыл ночью?
- А это тебя вообще не должно касаться.
- Ой, не хочешь - не говори. Подумаешь... - обиженно ответил он и демонстративно отвернулся настолько, насколько это было возможно.
Мужчина уже собрался было продолжить свой путь, но замер в нерешительности. Несколько секунд посомневавшись, он снова обратился к своему новому знакомому.
- Слушай, Димка, а ты давно уже это... того?..
- Помер что ли?
- Ну... Можно и так сказать.
- Тридцать лет уже маюсь, - упырь вздохнул и покачал головой.
- Как же тебя так угораздило то?
- Да по глупости всё, - махнул рукой Дмитрий.
- Как это?
Упырь немного помолчал, но потом все-таки решил поведать свою историю.
- Да что рассказывать? Дело не хитрое. Влюбился я в девчонку одну, а она на меня совсем внимания никакого не обращала. Идет мимо, как будто и нет меня совсем, а у меня аж сердце замирает от ее красоты. Страдал я, в общем, сильно. Чего только не делал. И письма писал, и караулил ее на каждом углу... Однажды за ночь весь забор цветами оплел, а ей - хоть бы хны. Совсем никак на меня не реагировала.
- И чего дальше? - мужчина присел на траву и заинтересованно закивал.
- А чего дальше? Сохнуть начал, как та рыба над печкой. Ничего кроме нее в голове не было. И решил я к бабке одной пойти. Может знаешь? Бабка Авдотья с выселок.
- Ведьма которая? - насторожился мужчина.
- Ну да, она.
- Знаю, кто ж ее не знает.
- Жива ещё?
- А то! И не собирается пока что.
- Ну вот, к ней пошел, - кивнул упырь, - говорю ей: "Сил нет! Люблю я девку одну, а она меня - нет. Помоги мне, приворожи".
- А она чего?
- А она говорит: "Да легко, только ты грех на себя возьми, а то я за тебя потом не хочу отдуваться".
- Взял?
- А куда мне деваться? Любовь - она такая... Ради нее что хочешь на себя запишешь, - упырь поудобнее облокотился на руку и продолжил рассказ, - дала она мне список. Говорит - принеси вот это все и будет, как ты хочешь.
- Что за список?
- Ой, да я не помню уже. Жабу с болота, ветку с дерева сухого, земли с могилы... Не помню, что там еще было. В общем, добыл я всего этого, да и отнес ей. Не знаю, что она там с ними делала, но через неделю девка та начала как-то засматриваться на меня. То подмигнет, то улыбнется... В общем, сделала бабка свою работу.
- Ого! Выходит, правда это всё?
- Да, не обманула Авдотья меня. Все по высшему уровню наколдовала. Через год мы с той девчонкой и поженились.
Димка ненадолго замолчал.
- Ну, а дальше что было?
- Жили мы с ней душа в душу. Только ровно пять лет. Потом разлад какой-то начался, прям возненавидела меня жена. Так и развелись.
- Выходит, что не навсегда все это?
- Выходит, что нет... В общем, запил я с горя, а через три года так нахрюкался, что в речку упал, да и утопился спьяну... Помутнело все в глазах, темнота... А потом очнулся уже тут. Пощупал вокруг - в гробу лежу. Ну, что делать, давай выбираться. Дней пять вылазил, по чуть-чуть. Благо, земля рыхлая еще была. С тех пор глубоко не закапываюсь. Так, сверху чуть землей засыплюсь и лежу, думу думаю. А тут дожди были, вот и решил, на свою голову, поглубже прикопаться. Да, видать, нога между корней и застряла.
Упырь перевел дух и посмотрел на своего собеседника.
- Вот такие дела. Взял грех на себя, вот и отдуваюсь теперь за бабку.
- Вот это да, - присвистнул мужчина, - а дети были у вас?
- А как же? Сын у меня есть. Стёпка. Только я его с развода и не видел. Говорю ж - так она меня возненавидела, что забрала его, да переехала в соседнюю деревню вместе с ним. Сыну, наверное, про меня и не рассказывает ничего. А он меня и не помнит. Совсем еще маленький тогда был.
- Да уж... Вот это история, так история, - покачал головой мужчина и внимательно посмотрел на упыря.
- Ну, а что ты хотел? За все нужно платить в этой жизни, - пожал плечами Дмитрий, - ладно, буду обратно закапываться, скоро светать начнет. Ты это... Заходи, если что. Посидим, поговорим...

***
- Ну что, принес? - старуха вышла на крыльцо и, прищурившись от яркого света, посмотрела на мужчину.
- Принес, Авдотья, принес... Только я передумал. Не надо мне этих приворотов. Переживу, как-нибудь. Или другую девку себе найду.
- Ну, дело хозяйское, - пожала плечами ведьма, - но ты землицу то оставь мне. Тебе не нужно, а мне земля кладбищенская завсегда пригодится.
Мужчина протянул ей сверток с землей и направился к выходу со двора.
- Кстати, тебе привет, - уже у самой калитки, обернувшись, крикнул он бабке.
- От кого?
- От папки моего.
- Так ты ж говорил, что он без вести пропал? Нашелся что-ли?
- Ага, нашелся, - буркнул Степан Дмитриевич и вышел на улицу.

© ЧеширКо

Дата: Суббота, 30.07.2016, 17:29 | Сообщение # 59

Графиня Андлинская

Группа: Смотритель

Сообщений: 10378
За Регистрацию

Имущество: 41

Репутация: 26

Замечания: 0%

Статус автора: в реале

У меня муж в командировку уехал, недалеко, на сутки всего лишь. Сегодня в четыре утра должен прибыть. А я одна не люблю дома сидеть. Целый день с мамой по магазинам прогуляла, домой пришла часам к 8 вечера уставшая очень, решила поспать немного, а затем что-нибудь приготовить.
Около полуночи проснулась от топота в подъезде, как будто изрядно подвыпившая женщина на каблуках с железными набойками поднимается по пролетам, прилагая огромные усилия для этого. Напомнило «Ералаш», где памятник по подъезду на лошади за пареньком ходил.
Лежу, жду, когда эта «дама» доберется до хаты своей, а она возьми и встань на моем пролете, как мне показалось — прямо возле двери (у нас маленькая студия, кровать напротив входной двери стоит). А в подъездах датчики движения есть, и когда кто-либо на этаж идет, свет на этаже зажигается и это по дверному глазку заметно.
Я вижу что свет не зажегся, и тихо вроде, как будто и не было ничего. Только хотела дальше глаза прикрыть, телефон зазвонил. Дедушка мой в полночь решил поинтересоваться как у меня дела, говорит:
— Я к вам в гости зайти хотел, не поздно ли?
Я ему отвечаю, что мол конечно, жду с нетерпением. А до самой начинает доходить: какие гости?
Дед в областном центре в больнице уже вторую неделю лежит, домой не собирался, с мамой говорили только сегодня на эту тему. Должны были его в другую больницу переводить. То есть никак он ко мне в гости зайти не смог бы сегодня, маразмом не страдает. Спрашиваю у него:
— Ты когда приехал-то?
А он мне:
— Так вот сегодня недавно совсем.
Туплю в трубку, никакие из тех фактов, что мне известны у меня не сходятся, голос его мне каким то странным начал казаться.
Еще немного поболтали, он пожелал мне спокойной ночи и отключился, а ко мне сон уже не идет. Решила покурить сходить. Встала, тихонько взяла сигареты с зажигалкой и пошла к ванне, а вход в ванну как раз близенько к входной двери располагается. Когда глаза к темноте попривыкли, увидела кота своего в позе «не подходи, а то хуже будет» обращенного к двери в подъезд. Тоже встала. Он на дверь смотрит, я на него. Слышно только как часы тикают и еще какой-то звук примешивается.
Как мне показалось очень много времени прошло, прежде чем я поняла, что за дверью реально кто-то стоит и дышит шумно так, как будто с легкими проблема. Пялюсь в полном недоумении на дверь, начинает приходить страх. Делаю шаг назад и в этот момент что-то с силой бухнуло по двери, кот щеманулся под койку, у меня ноги вспотели.
Буквально через мгновение из-за двери вопрос приятным женским голосом:
— Девушка, а Вы верите в Бога?
Думаю, ну все, отжила ты, девка, свое.
А у меня над дверью две иконы висят, что-то из защиты от людей с негативными мыслями в мой адрес, точно не знаю: на работу торгаши приносили, рекламировали хорошо так, я и купила. Глаза на них поднимаю и спрашиваю, почему то громко очень:
— Это че еще за херня, не в курсе, защитники мои?
А из-за двери смех такой гаденький, хи-хи-хи и тут же:
— Ну, я к тебе через балкон тогда зайду, — и опять топот тот же, только вроде как вниз направляется, на улицу, а свет в подъезде так и не зажигается.
Меня аж затошнило, стою и думаю, что же делать? Ничего в голову не идет. Очнулась, когда кот к балкону пополз, будто охотится на кого-то. Подскочила к двери, одну икону сорвала вместе с гвоздиком, и к балкону понеслась скачками. Положила ее на пол прямо возле двери, потом к окну кухонному побежала, а толку? Икон-то нет больше.
Вспомнила, что материться надо в такой ситуации. Стою, матом ночь крою, как сапожник, а ничего не происходит. Никто ко мне не ломится, вопросов дурацких не задает, на улице возле дома напротив молодежь сидит, толпой общается, только не слышно звуков никаких с улицы, у нас пятикамерные стеклопакеты.
Наблюдаю за котом. Он успокоился, подошел об ноги потерся, мурлыкнул что-то и к миске своей направился. Я так решила, что раз уж кот успокоился, то и мне надо бы. А с места сдвинуться не могу. Простояла минут 10 без движения, тело мозгу не подчинялось.
Потом сходила все-таки покурить, окно открыла а там паника какая-то: молодежь орет что-то невразумительное, собаки воют, коты дворовые орут, будто режут их, сигналки на всех машинах, запаркованных во дворе одна за другой срабатывают.
Я на кота своего покосилась и окно захлопнула.
Не мои это больше проблемы.